Boris Lvin (bbb) wrote,
Boris Lvin
bbb

Политковская

Все сообщения о том, что террористы начнут убивать заложников в шесть утра (или в семь, не помню), ссылались на Политковскую. Мол, террористы ей специально передали - сообщи, это наши условия.

Но вот статья самой Политковской - http://2002.novayagazeta.ru/nomer/2002/80n/n80n-s01.shtml - и там об этом ничего нет. Единственное, что там есть - это как спускающийся по лестнице заложник шепнул ей, что ему сказали, что в десять вечера начнут расстреливать.

Так делала Политковская заявление о начале расстрелов в шесть утра или нет?

На всякий случай сохраню статью


ЦЕНА РАЗГОВОРОВ

Все главное лично для моей роли в этой драме началось 25-го днем – около двух. В 11.30 я впервые поговорила с теми, кто захватил заложников, по мобильному телефону — и они согласились встретиться. В 13.30 прибыла в штаб по проведению операции. Еще около получаса ушло на согласования: кто-то неизвестный за хлопающими дверьми что-то решал…

Наконец подвели к черте у кордона из грузовиков. Сказали: «Иди попробуй. Может, удастся?». Со мной пошел доктор Рошаль. Протопали до дверей, не помню как: страшно. Очень.

И вот мы входим в здание. Мы кричим: «Эй! Кто-нибудь!»

В ответ – тишина. Такое ощущение, что во всем этом здании – ни души.

Я кричу: «Я – Политковская! Я – Политковская!». И медленно поднимаюсь по правой лестнице – доктор говорит, что знает, куда идти. В фойе второго этажа опять тишина, темнота и холодно. Ни души. Кричу опять: «Я – Политковская!». Наконец от бывшей барной стойки отделяется человек.

На лице – неплотная черная маска, черты лица вполне различимы. По отношению ко мне он не агрессивен, доктор же вызывает в нем неприятие. Почему? Я не понимаю. Но на всякий случай стараюсь гасить заполыхавшие было эмоции. «Что, доктор, карьеру делаешь?» — талдычит «маска». А доктору-то – 70 лет, и он академик, и он уже так много важного сделал в жизни, что ни о какой карьере ему думать нет смысла, – она уже давно сделана.

Я об этом и говорю. Начинается легкая перепалка. Понятно, что надо «сбить градус», иначе... В общем, ясно, что может быть иначе.

«Легкая маска» отходит в глубь затемненного фойе и продолжает бубнить: «Ты почему, доктор, говорил, что лечил чеченских детей?». Какие-то еще неприятные окрики, но довольно невнятно, и поэтому передаю смысл: ты, доктор, выделяешь чеченских детей, значит, чеченские дети не такие, как остальные; мы, чеченцы, что — не люди?..»

Известная песня. Вмешиваюсь, но не потому, что надо вмешаться, а просто терпеть больше нельзя. Говорю: «Все люди одинаковы. У них одна кожа, одни кости, одна кровь».

Неожиданно эта не слишком оригинальная мысль действует примирительно. Я прошу разрешения сесть на единственный стул посреди фойе, метрах в пяти от барной стойки, потому что ноги ватные.

Разрешают сразу. Подошвы туфель скользят по какой-то раздавленной на полу красной гадости. Осторожно всматриваюсь в этот жуткий низ, потому что очень боюсь показаться слишком любопытной, но еще сильнее боюсь встать ногой в застывшую кровь. Но, слава богу, это какая-то бывшая сладость. Может, фруктовое мороженое. Дрожь чуть отступает, раз не кровь.

Ждем минут двадцать – это послали «за старшим». Пока он все никак не идет, сверху, с балкона, то и дело свешиваются головы в масках. Одни маски — полные, закрывающие лица так, что невозможно определить черты лица. Другие – легкие, как у первого, стоявшего за стойкой.

— Это ты была в Хотунях? – спрашивают головы.

— Я.

«Головы» довольны. И эти Хотуни (село в Веденском районе), получается, как мой пропуск сюда: была – значит, можно поговорить.

— А вы откуда? – задаю вопрос тому, кто за стойкой.

— Я – из Товзени, – отвечает. – Тут много из Товзени и вообще из Веденского района.

Следует непонятное месиво творящейся трагедии: одни «маски» приходят, другие уходят – уплывающее в никуда время сжимает сердце дурацкими предчувствиями... А «старшего» все нет. Может, нас сейчас просто расстреляют?

Наконец выходит человек в камуфляже и с полностью закрытым лицом, коренастый, нехудой и с точно такой же выправкой, как у наших офицеров-спецназовцев, обращающих серьезное внимание на физподготовку. Говорит: «За мной». Ноги совсем подкашиваются, но бреду. Оказывается, это и есть «старший».

Мы оказываемся в грязной бытовке при разгромленном буфете. Сзади – кран с водой. Кто-то ходит за спиной, я поворачиваюсь; понимаю, что это выглядит нервно, но... Куда деваться? Можно подумать, у меня есть опыт общения с террористами в экстремальных условиях... Возвращает к холодному рассудку сам «старший»:

— Не смотреть назад! Со мной разговариваете, на меня и смотрите.

— Кто вы? Как вас называть? – спрашиваю, не слишком надеясь на ответ.

— Бакар. Абубакар.

Маску он уже поднял на лоб. Лицо – открытое, скуластое, тоже очень милитаризованно-типичное. На коленях автомат. Лишь в самом конце разговора он положит его за спину и даже извинится: «Я так привык к нему, что уже не чувствую. И сплю с ним, и ем с ним, всегда с ним». Да и без этих объяснений уже все вижу: он из поколения тех чеченцев, которые воюют всю свою жизнь.

— Сколько вам лет?

— 29.

— Воевал в обе войны?

— Да.

— В Грузии отсиживался?

— Нет. Я из Чечни не уходил.

Есть такое поколение современных чеченцев: Бакар — из тех, кто десять последних лет не знал ничего, кроме автомата и леса, а до этого только и окончил, что школу, и так, постепенно, жизнь в лесу для них стала единственной, какая вообще возможна. Судьба без вариантов.

— Поговорим о делах?

— Ладно.

«Сначала – о детях старшего возраста. Надо отпускать, они дети». – Об этом первым делом попросил с «ними» разговаривать Сергей Ястржембский, помощник президента России.

— Дети? Тут детей нет. Вы забираете наших на зачистках с 12 лет, мы будем держать ваших.

— Чтобы отомстить?

— Чтобы вы почувствовали, как это.

Я буду возвращаться к детям еще много раз — с просьбами хотя бы сделать для них послабления. Например, разрешить принести еду. Но ответы будут категоричные:

— Нашим не дают есть на зачистках, пусть ваши тоже терпят.

В моем списке — пять пунктов просьб: пища для заложников, предметы личной гигиены для женщин, вода, одеяла. Забегая вперед: удастся договориться только о воде и соках. В том смысле, что я буду их носить, кричать снизу, что принесла, и тогда меня будут пускать.

— Я смогу прийти несколько раз? Я не смогу принести много за один раз... Людей очень много. Может, разрешите, чтобы со мной был кто-то из мужчин?

— Хорошо.

— Можно, тоже наш журналист?

— Да. И еще кто-нибудь из Красного Креста.

— Спасибо.



Начинаю спрашивать: чего они хотят? Но политически Бакар сильно «плавает». Он – «просто воин», и больше ничего. Он объясняет, зачем ему все это и почему, длинно и нечетко, и из этого можно выделить четыре пункта. Первый: Путин должен «сказать слово» — объявить об окончании войны. Второй: в течение суток продемонстрировать, что слова не пустые, – например, из одного района вывести войска.

— Из какого района? Из вашего? Веденского?

— Ты что — грушница? Допрашиваешь, как грушница. Все, уходи!

Уходить, понимаю, нельзя, хотя очень-очень хочется. Поэтому я слышу, как я почти оправдываюсь, – дура, конечно:

— Поймите, надо же знать, чего вы хотите. Причем точно знать. Иначе... – Я то и дело спотыкаюсь о самое себя. Мой мозг трудится над непосильной проблемой, как максимально облегчить участь заложников, раз уж они согласились говорить со мной, но и достоинство не потерять, — и пробуксовывает, увы. Чаще я не знаю, что говорить дальше, и лепечу какие-то глупости, только бы Бакар не сказал: «Все!» — и я бы ушла ни с чем, не выторговав ничего...

Так подходим к третьему пункту «их» плана. Тут как раз Бакару на мобильный звонит Борис Немцов. Этот аппарат боевики изъяли у одного из заложников, музыканта «Норд-Оста», и теперь ведут по нему все свои разговоры. На этот же мобильный после Немцова Бакару позвонят «из дома» — из Веденского района Чечни.

Бакар, разговаривая с Немцовым, начинает сильно нервничать. Позже он станет мне говорить, что Немцов, мол, его водит за нос, вот сказал накануне, что война в Чечне может прекратиться, а зачистки сегодня, 25 октября, возобновились... И тогда я спрашиваю:

— А кому вы поверите? Слову кого с подтверждениями о выводе войск вы доверяете?

Оказывается, лорду Джадду.

И переходим к «их» третьему пункту. Он прост: если будут выполнены первые два, заложников они отпустят.

— А сами?

— Останемся воевать. Примем бой и умрем в бою.

— А вы, собственно, кто такие есть? – сказала и испугалась: «Господи, я что-то осмелела!»

— Разведывательно-диверсионный батальон.

— Весь тут?

— Нет. Только часть. У нас был отбор для этой операции. Взяли лучших. Так что умрем мы – все равно будет кому продолжить наше дело.

— Подчиняетесь Масхадову?

Вижу замешательство и снова – крайнее недовольство. Сбивчивые объяснения можно свести к формуле: «Да, Масхадов – наш президент, но мы воюем сами по себе».

Собственно, это подтверждение самых плохих опасений: отряд – из тех, кто сами по себе в Чечне. У них – своя автономная война, и она предельно радикальна. И плевать по большому счету они хотят на Масхадова — за то, что он не радикален. Я продолжаю:

— Но вы ведь знаете, мирные переговоры ведут Ильяс Ахмадов в Америке, Ахмед Закаев в Европе – представители Масхадова. Быть может, вы с ними свяжетесь сейчас? Или давайте я наберу их. Дело у вас одно.

— Зачем это? Они нас не устраивают. Они ведут эти переговоры медленно, потому что над ними не капает, а мы в лесах умираем. Они нам надоели.

Больше пунктов в «их» плане нет. Бакар добавляет от себя много сильных фраз: «Полтора года люди просились, чтобы стать камикадзе и сюда прийти», «Мы пришли умирать»… Собственно, я и не сомневаюсь, что тут обреченные и готовые умереть, унося с собой столько жизней, сколько сами и захотят.

Звонит мобильный, Бакар слушает, начинает покрикивать и шуметь: «Не звоните сюда больше никогда. Это офис. Вы мешаете моему бизнесу».

— Можно поговорить с заложниками?

— Нельзя. Нет. — Но через пять минут – «брату», сидящему у меня почти за спиной: — Приведи, ладно.

Тот выводит из зала перепуганную красивую девушку Машу. Она ничего не может сказать от ужаса и слабости – заложники ничего не ели.

Бакар раздражен ее лепетанием и велит ее увести: «Давай другую, постарше». Пока «брат» ходит в зал и обратно, Бакар объясняет, какие они тут благородные. Мол, вот сколько тут красивых девушек в их власти — а Маша действительно очень красивая, — но только желания у них нет, все силы отданы борьбе за освобождение своей земли. Я так понимаю его слова, что я еще и должна быть ему благодарна, что Машу они не изнасиловали.

Чуть-чуть говорим о морали и нравственности, если так можно выразиться.

— Не поверите, но морально мы чувствуем себя тут лучше, чем за все три года войны. Мы наконец делаем дело. Мы – в своей тарелке тут. Нам лучше, чем когда-либо. Нам будет хорошо умереть. То, что мы приняли участие в истории, – большая честь. Не верите? Вижу, что не верите.

А я очень даже верю. Уже год, как эти разговоры идут в военно-чеченской среде. На фоне бездействия виртуального Масхадова многие боевые отряды просидели всю зиму в лесу и дошли до ручки: и выйти нельзя, и воевать не получается, надо что-то предпринимать, а приказа от главнокомандующего нет... По мере роста этих настроений отряды или распадались, или радикализировались, параллельно фактически начиная самостийную войну, где Масхадов — никакой не авторитет.

«Брат» приводит еще одну красивую девушку в стадии крайнего нервного истощения.

— Я – Анна Андриянова, корреспондент «Московской правды». Вы, там, поймите: мы уже приготовились умирать. Мы поняли: страна нас бросила. Мы – новый «Курск». Если хотите спасти нас, выходите на улицы. Если пол-Москвы Путина попросит, мы выживем. Нам тут ясно: если мы сегодня здесь умрем, завтра в Чечне начнется новая мясорубка, и это потом опять придет сюда, к новым жертвам.

Аня говорит, не останавливаясь. Бакар нервничает, но Аня этого не чувствует. Опять очень страшно, что Бакар начнет демонстрировать силу.

Наконец Аню уводят. И мы договариваемся, что я сейчас займусь тем, что буду носить в здание воду. Бакар неожиданно добавляет от себя: «И соки можете принести».

— Для вас?

— Нет, мы умирать готовимся, мы ничего не пьем, не едим. Для них.

— А может, еды? Хотя бы детям.

— Нет. Наши голодают, вот пусть и ваши будут голодать.



Выхожу на улицу. Доктор Рошаль, оказывается, уже ушел. Начинает лить дождь. Черт, как некстати. Думаю: «Вот, зонта нет, я похожа на мокрую курицу», — действительно, надо же о чем-то думать.

Собираем деньги по карманам и кошелькам, у кого что есть, – те, кто стоит поблизости. Журналисты сбрасываются первыми, еще — пожарники. Кто-то бежит в ближайший магазин за соками. Оказывается, что никаких соков «от имени государства» под рукой у представителей государства на сей момент нет. Это странно, но размышлять некогда. Есть лишь одно понимание: скорее! Скорее! Пока «те» не запретили! Пока «те» позволили!

Появляется сок. Мы с Романом Шлейновым (коллегой, завотделом «Новой газеты») берем по две упаковки в руки и пытаемся идти. Справа – офицер МВД, слева – офицер ФСБ. Они ссорятся. У того, что из МВД, – приказ, чтобы мы шли, раз это помощь заложникам и возможность контактировать с бандитами как можно дольше. У того, что из ФСБ, – приказ не пускать.

Они переругиваются. Льет дождь, стоим, как дураки, посреди всех снайперов и ждем, как мне кажется, когда кто-то начнет стрелять. Наконец ФСБ дает «добро»: «Идите».

Потом – еще ходка и еще. Уже темно. Бандиты сказали: «Дотемна успевай». Но пока подвозили соки «от лица государства» — следующую порцию, — прошло преступно много времени.

На третьей ходке нам навстречу выпустили группу мужчин-заложников. Я боюсь сказать даже слово, чтобы не началась стрельба. Просто: «Здравствуйте». Они отвечают. Их спускают гуськом. Мимо идет молодой парень в черном концертном костюме и белой рубашке. Наверное, артист оркестра. Он коротко шепчет: «Нам сказали, нас начнут убивать в десять вечера. Передайте».

В следующую ходку я просто молча киваю ему, встретившись глазами: мол, сказала, кому надо. Это заложников опять сводят по ступенькам нам навстречу. Образцово-показательно сводят? Взяв свой груз – упаковки с соками, «мой артист» шепчет на обратном пути: «Понял».

Бандиты вдруг начинают сильно нервничать. Покрикивают, похаживают. Сверху кричит заложник: «Принесите дезинфицирующие средства. Очень нужно. Мы же просили». Его прогоняют. Я прошу разрешения принести эти средства в следующей ходке, но следует уже полный на все отказ.

— Ну хотя бы еды? Чуть-чуть? Детям? Пожалуйста...

— Мы подыхаем с голоду, вот и они пусть подыхают с голоду. Уходите.



Этот день в истории заканчивался. Дальше был штурм. А я теперь все думаю: все ли мы сделали, чтобы помочь избежать жертв? Большая ли это «победа» — 67 жертв (до больниц)? И была ли лично я кому-то нужна со своими соками и попытками на краю пропасти?

Мой ответ: нужна. Но сделали мы не все.

Потому что очень многое у нас впереди, несмотря на то, что слишком многое у нас позади. Трагедия «Норд-Оста», родившаяся не на пустом месте, — не конец. Теперь мы будем жить в вечном страхе, провожая из дома детей и стариков. Встретимся ли еще? Именно так, как жили все последние годы люди в Чечне.

У нас всего два варианта.

Первый: мы наконец осознаем, что чем больше чрезмерной силы там, чем больше крови, жертв, похищенных и униженных, тем больше тех, кто хочет за это мстить, несмотря ни на что и вопреки всему. Тем больше новых рекрутов в среду желающих умереть в отмщении.

А так как эта война будет проходить не на поле боя, а рядом с нами и с участием людей, которые не имеют к этому никакого отношения, – всех нас с вами, то это значит: мы обречены на новый «Норд-Ост», на то, что нигде никто не будет себя чувствовать в безопасности — как выходя на улицу, так и сидя в собственной квартире. Человек, загнанный в угол, будет придумывать все более и более хитроумные способы отомстить.

Второй вариант – трудный, напряженный, но хотя бы с направлением к улучшению: надо начинать разговаривать с тем, кто держится на последнем волоске своей власти, – с Масхадовым. Иначе мы обречены только на переговоры, подобные «норд-остовским», по лекалам безнадежности. Когда на кону — жизни безвинных.

Анна ПОЛИТКОВСКАЯ, обозреватель «Новой газеты»

28.10.2002
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 22 comments