Boris Lvin (bbb) wrote,
Boris Lvin
bbb

Кен о Тарле, Наполеоне и Сталине. Большая статья, часть 3 - библиография и сноски

(предыдущая часть статьи)

Библиография

Адмони — В. Г. Адмони. Поэтика и действительность. Из наблюдений над зарубежной литературой ХХ века. Л., 1975.

Агурский — М. Агурский. Идеология национал-большевизма. Paris, 1980.

Далин — В. М. Далин. Историки Франции XIX-XX веков. М., 1981.

Дунаевский, Чапкевич — В. А. Дунаевский, Е. И. Чапкевич. Е. В. Тарле и его книга о Наполеоне // Е. В. Тарле. Наполеон. М.: "Пресса", 1992.

Гаспаров — М. Л. Гаспаров. Светоний и его книга // Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. М., 1988.

Гинзбург — Л. Я. Гинзбург. О литературном герое. М., 1979

Гуревич 1990 — А. Я. Гуревич. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства. М., 1990

Каганович — Б. С. Каганович. Е. В. Тарле и петербургская историческая школа. СПб., 1995.

Константинов — А. Константинов. История и современность (по поводу книги Е. Тарле «Наполеон») // Правда. 10.06.1937. С. 4.

Кутузов — Дм. Кутузов. Против фальсификации истории // Известия. 10.06.1937. С.3.

Манфред — А. З. Манфред. Наполеон Бонапарт. М., 1972.

Маргулис — С. С. Маргулис [Из воспоминаний] // Память. Вып. 2. Париж, 1979.

Маркс, Энгельс — К. Маркс, Ф.Энгельс. Святое семейство // Собрание сочинений. Т. 2. М., 196...

Олеша — Ю. Олеша. Ни дня без строчки. М., 1965.

Пленум 1937 — Материалы февральско-мартовского (1937 г) Пленума ЦК ВКП // Вопросы истории. 1992. №. 6-7.

Процесс 1937 — Процесс антисоветского троцкистского центра (23-30 января 1937 года). М., 1937.

Серебрякова 1980 — Г. И. Серебрякова. Собрание сочинений. Т. 6. М., 1980.

Серебрякова 1988 — Г. Серебрякова. Смерч //Смерч. Сборник /Сост. И. А. Анфертьев. М., 1988.

Сталин 1937 — О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников (Доклад товарища Сталина на Пленуме ЦК ВКП (б) 3 марта 1937 г.) // Большевик. 1937. № 7.

Тарле 1934* — Е. Тарле. Талейран. // Талейран. Мемуары. М.: Academia, 1934 (Цит. по: Акад. Е. В. Тарле. Талейран. // Талейран. Мемуары. М., 1959)

Тарле 1936 — Е. В. Тарле. Наполеон / Под ред К. Радека. М: Молодая гвардия, 1936

Тарле 1937* — Е. В. Тарле. Жерминаль и прериаль. М., 1937 (Цит. по: Академик Е. В. Тарле. Сочинения. Т. VI. М.: Изд-во АН, 1959).

Тарле 1939 — Академик Е. В. Тарле. Наполеон. М.: Госиздат, 1939.

Тарле 1942* -- Е. В. Тарле. Наполеон. М.: Госполитиздат, 1942. (Цит. по: Академик Е. В. Тарле. Сочинения. Т. VII. М.: Изд-во АН, 1959).

Тарле 1957 — Акад. Е. В. Тарле. Наполеон. М.: Изд-во АН, 1957.

Тарле 1963 — Академик Е. В. Тарле. Пушкин как историк // Новый мир. 1963. N 9.

Чудаков — А. Чудаков. Структура персонажа у Пушкина // Сборник статей к 70-летию проф. Ю. М. Лотмана. Тарту, 1992.

Stites — Richard Stites. Russian popular culture: entertainment and society since 1900. Cambridge, 1992.

Примечания

[1] Г. И. Серебрякова вспоминала, как во время прогулок на даче Сокольникова А. С. Сванидзе говорил о Ягоде как о советском Фуше: "В те годы все мы запоем читали "Талейрана" Тарле и "Фуше" Цвейга, и Сванидзе не раз цитировал эти книги (Серебрякова 1988: 258).

[2] «Тарле был давно известен как фальсификатор истории классической буржуазной революции во Франции,» — обвиняла его «Правда» (Константинов). «...Как известно, Е. Тарле никогда не был маркистом», — писал в его защиту тот же орган, «несомненно по прямому указанию Сталина» (Правда. 11.6.37; Каганович: 59).

[3] Возможно, Тарле пришлось пожертвовать собственными планами — завершить "Прериаль и жерминаль", над которым он напряженно работал накануне ареста и ссылки (Далин: 86; Каганович: 57). В ноябре 1932 г. вскоре после возвращения в Москву, Тарле надеялся, что сможет сосредоточиться на подготовке к печати монографии "Жерминаль и прериаль", но получил иное задание — подготовить вступительную статью к изданию мемуаров Талейрана и сопроводить их "ученым аппаратом" (Каганович: 49, 51). "Прериаль и жерминаль" вышел из печати спустя год после публикации "Наполеона", причем в весьма подходящее время — когда после февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) власть обратилась к поощрению плебейского радикализма и гонениям на сановничество и припоминала «меч большевистского Марата» (А. Безыменский).

[4] Оба, и Тарле, и Радек, были возвращены из ссылки и облечены доверием, превосходившим прежнее отношение к ним со стороны власти..

[5] Из письма заведующего редакцией "ЖЗЛ" А. Н. Тихонова-Сереброва А. М. Горькому, 26 апреля 1936 г. (Дунаевский, Чапкевич: 575).

[6] Н. Устрялов. В борьбе за Россию. Харбин, 1920 (цит. по: Агурский: 65).

[7] : В "спорах об историческом романе и его значении в воспитании нового человека" Тарле придерживался мнения, что порой "художественная литература подменяет блестяще историю" (Серебрякова 1980: 75).

Характерно, что в своей книге Тарле весьма критически отозвался о биографии Наполеона В. Скотта, без всякого пиетета упомянул "Войну и мир" и вовсе не коснулся "Воспоминаний о Наполеоне" Стендаля

[8] Разгадку осложняет неисследованность роли и степени участия Радека в написании «Наполеона». На мой взгляд, верным является утверждение, что на книге лежит «печать радековских взглядов» (Кутузов). Выборочный анализ текста в его сопоставлении с политической публицистикой Радека заставляет предположить, что влияние на творчество Тарле заведующего БМИ ЦК ВКП(б) не ограничивалось идейной инспирацией.

[9] Так, пушкинский Онегин "противоречит себе, и он не только не равен себе, но, кажется, не имеет связи с самим собой" (С. Бочаров. Форма плана. Некоторые вопросы поэтики Пушкина // Вопросы литературы. 1967. N 12. С. 116. Цит. по: Чудаков: 194). О сходной особенности образа Самозванца в "Борисе Годунове" см. Чудаков: 205-206. "Во мне живут два разных человека: человек головы и человек сердца. Не думайте, что у меня нет чувствительного сердца, как у других людей. Я даже довольно добрый человек. Но с ранней моей юности я старался заставить молчать эту струну, которая теперь не издает у меня уже никакого звука", — приводит Тарле слова Наполеона. В высшей степени характерно, что дополняя этой цитатой первые издания, автор как бы не замечает ее замечательной противоречивости ("живут два разных человека" — "не издает уже у меня никакого звука"); он не склонен и размышлять о психологических мотивах такого признания (оно объяснено "одной из редких минут откровенности"). Автору достаточно заключительной части высказывания, чтобы утвердить тезис о "полной беспощадности в борьбе" "как характернейшей черте Наполеона": "И уже во всяком случае эта струна решительно никогда даже и не начинала звучать в Наполеоне..." (Тарле 1957: 31). Нагромождение усилительных конструкций призвано заглушить вырвавшееся признание о внутренней сложности, раздвоенности главного героя. (Сам Тарле, возможно, принял бы сопоставление своего подхода с пушкинским пониманием характеристики исторического персонажа. "Я, как говорится, с младых ногтей, с самого начала своей сознательной жизни знаком был с ним довольно близко...", — говорил Тарле о своем отношении к Пушкину (Тарле 1963: 211)).

Стремление Тарле, "дав определенное толкование образа", не отступать "от него ни на шаг" было подмечено рецензентом книги о Талейране, и критически оценено Б. С. Кагановичем (Каганович: 72).

[10] Первоначально авторский комментарий не был пренебрежительным, а рождающийся образ Наполеона оказывался более противоречивым: "Насколько можно судить по ним, молодой офицер был настроен весьма либерально. В некоторых отношениях он прямо повторяет мысли Руссо..." (Тарле 1936: 17).

[11] См. также другие характерные примеры авторской рубрикации: "тут впервые сказалась еще одна черта Бонапарта" (Тарле 1936: 47), "проявилась и другая его черта" (Тарле 1936: 49), "тут проявилась еще одна черта Наполеона" (Тарле 1936: 122) и др.

[12] Этот подход контрастирует с возможностями исторической живописи Тарле. Лаконичная характеристика Барраса построена на сплетении хорошего и дурного и потому представляет его едва ли не объемнее, чем книга — ее главного героя. Баррас — "коллекция самых низменных страстей и разнообразнейших пороков", "и сибарит, и казнокрад, и распутнейший искатель приключений, и коварный беспринципный карьерист", но одновременно "очень умный и проницательный человек", и "трусом он не был" (Тарле 1936: 35). Противоречивые личные качества Барраса сопряжены с его бурной жизнью: "Смелый, развратный, скептический, широкий в кутежах, пороках, преступлениях, граф и офицер до революции, монтаньяр при революции, один из руководителей парламентской интриги. В рамках краткой аттестации, призванной определить роль Директора как орудия возвышения главного героя, для личности Барраса нашлись живые краски. Перечисляемая множественность его последовательных социальных ролей побуждала читателя задуматься о том, как герой менялся или даже подпасть под сомнительное обаяние его натуры. Может быть, в этом повторяющемся и слабо мотивированном обращении Тарле к разнообразному Баррасу невольно выразилась тоска автора — его главному герою пришлось отказать в праве быть искренним корсиканским патриотом, якобинцем и влюбленным, потрясенным изменой женщины.

[13] Допущение, что между 18 брюмера и Маренго «у Наполеона могли быть какие-нибудь колебания и сомнения относительно своего всевластия» (Тарле 1936: 143-144), при переделывании книги отпали.

[14] В исторической действительности, дело, разумеется, обстояло иначе: план войны на суше Бонапарт продиктовал Дарю двумя неделями раньше — в ожидании вестей от адмирала Вильнева, продолжая готовить прыжок через Ламанш, колеблясь между двумя решениями, выбор между которыми должно было подсказать развитие событий. (Несколькими строками ниже Тарле приведет высказывание Наполеона, смысл которого опровергает тезис о полной внезапности его решения повернуть на Вену (Тарле 1936: 206). Но это свидетельство включено в ткань иного рассказа (о том, как началась война с третьей коалицией) и тем самым изолировано от предшествующего изложения).

[15] О них упоминается лишь единожды: немецкий генерал заговорил с Наполеоном о том, что лучше было бы воздержаться от войны с Россией, и Наполеон отвечал: "Еще три года — и я — господин всего света" (Тарле 1936: 359).

[16] Так, описывая переход Немана 24 июня, Коленкур недвусмысленно утверждал: "Император, который обычно был таким веселым и таким оживленным в те моменты, когда его войска осуществляли какие-либо крупные операции, был в течение всего дня очень серьезным и очень озабоченным" (А. де Коленкур. Поход Наполеона в Россию. Смоленск, 1991. С. 76).

[17] Она проявилась и в последующем отказе Тарле от рассуждений, подкрепленных документальными свидетельствами, о возможности привлечь на свою сторону русских крестьян, объявив от отмене крепостного права. Анализ колебаний Наполеона, происходившей в нем внутренней борьбы оказался неуместен. Во втором издании сохранилось лишь пояснение, почему такой шаг оказался для императора невозможен. Служившее в первом варианте выводом, оно приобрело вид констатации, сообщения о том, как в новых обстоятельствах 1812 года, предсказуемо проявилась неизменная сущность Наполеона (Тарле 1936: 397-403; Тарле 1939: 202).

[18] Одним из критериев такого отбора оказывалась отдаленность их исторического существования, позволившая реальным лицам обратиться в массовом восприятии прежде всего в мифологические фигуры. Вероятно, именно отчетливость и историчность фигуры Кромвеля сделала его присутствие неуместным в выстроенном Тарле пантеоне великих воителей и правителей — имя революционного генерала и лорда-протектора, в отличие от имени Монка, вообще не появляется на страницах книги; его отсутствие выгодно подчеркивает небывалость главного героя.

[19] Пожар Москвы Тарле описал с подчеркнутой беспристрастностью, и об оставленных (и сгоревших) раненных русских не вспоминал.

[20] Более щедрую оценку государственная деятельность Бонапарта получила в написанной в те же годы книге «Жерминаль и прериаль»: «Все (курсив Тарле), что ввел Наполеон, осталось в силе при реставрации Бурбонов» (Тарле 1937*: 381).

[21] В первом издании эта мысль была представлена более размыто и менее категорично, так как военная деятельность Наполеона сопоставлялась не только с иными его трудами, но и с военными заслугами предшественников: "В этой военной области он оказался несравненным гением, величайшим из великих, гораздо более великим, чем во всех других областях своей деятельности (Тарле 1936: 567). Смысловой акцент в этом высказывании сделан на слове "гений", которое в новой редакции текста вовсе исчезло.

[22] Обесцвеченное выражение той же мысли во втором издании см. (Тарле 1939: 37).

[23] Вряд ли было бы справедливо увидеть в этом подходе Тарле дань, уплаченную им марксизму. Понятнее реакция Б. Кроче, выражавшего сомнение в соответствии изложения "декларируемой автором марксистской доктрине" (Каганович: 64).

[24] «Жизнь, история, социальная борьба, выдающиеся люди эпохи, господствующий класс ничего ему не подсказали», — небеспричинно скорбел о герое Тарле официозный рецензент (Кутузов).

[25] Тарле относит издание "Ужина в Бокере" на зиму 1793-1794 г., в "брошюре" "он доказывает восставшим на юге городам, что их положение безнадежно" (Тарле 1936: 25).

[26] Cм. (Манфред: 75-77).

[27] См. также мнение К. П. Добролюбского о склонности Тарле отдавать "предпочтение неопубликованным материалам только потому, что они неопубликованы" (Каганович: 57).

[28] В этом отношении стремительное создание "Наполеона" интересно сопоставить с творческой историей "Петра Первого" — другого историко-биографического и героико-эпического знамения 1930-х годов (См. А. В. Алпатов. Комментарий//А.Толстой. Петр Первый.М., 1947. С. 786-798).

[29] Например, имея возможность обратиться к тексту послания, которое через Балашова Наполеон направил своему царственному противнику летом 1812 г. и которое недвусмысленно характеризует образ мыслей отправителя, Тарле ограничился замечанием: "более чем вероятно, что тон этого отказа [от переговоров] был действительно резким и оскорбительным" (Тарле 1936: 368).

[30] Другое различие вызвано тем, что Тарле называет участниками дерзкого предприятия Мюрата, Ланна, Бертрана и полковника Дода, Толстой — Мюрата, Ланна и Бельяра. А. З. Манфред тактично поправляет Тарле и следует версии Толстого, оговаривая, что в своих мемуарах маршал Мармон упоминает только первых двух (Манфред: 466).

[31] При подготовке второго издания в книгу вошли трогательные сцены общения Наполеона с трехлетним сыном (римским королем): "Наполеон так любил это маленькое существо, как он в своей жизни никогда никого не любил. Знавшие Наполеона даже не подозревали в нем вообще способности до такой степени к кому бы то ни было привязываться" и т. д. (Тарле 1939: 255). Это изменение можно было бы счесть намерением внести дополнительную эмоциональную струю в описание Наполеона, если бы одновременно не подвергся изъятию рассказ о его привязанности к другому ребенку (маленькой английской девочке), возникшей на острове Святой Елены (Тарле 1936: 557). Возможно, новая редакция учитывала поворот к традиционным семейным ценностям, отчетливо проявившийся в 1936 г., после того, как работа Тарле над книгой была завершена. Так, известный декрет августа 1936 г. существенно усиливал ответственность отцов за обеспечение детей. Новый закон затруднил процедуру разводов, дополнив ее судебными слушаниями и уплатой более высокой пошлины. Параллель этим законодательным и соответствующим пропагандистским усилиям государства отыскивается и в описании развода Наполеона с Жозефиной. Рассказ о легкости и стремительности, с которой император добился развода и вступил в новый брак, в издании 1939 года был дополнен большим абзацем о том, сколь нелегким было для Наполеона расставание с женой, несмотря на заурядность ее личности ("он все-таки любил ее", "он продолжал ее любить", "они расстались, но в ближайшие дни Наполеон ежедневно ей писал самые любящие письма" и т.д. (Тарле 1939: 174-175)).

[32] Цит. по: Я. С. Лурье. История России в летописании и в восприятии Нового времени // Россия древняя и Россия новая. Спб., 1997. С. 26.

[33] Поначалу Тарле еще вспоминался "юный Энгельс 1840 года, написавший оду на перенесение праха Наполеона во Дворец инвалидов" (Тарле 1936: 591), из последующих изданий эти реминисценции были устранены.

[34] Тяготение к эпичности повествования сказалось и в выборе поэтической цитаты, и в построении всего сюжета тильзитского свидания. В центре внимания автора переговоры на неманском плоту и взгляд русских на происходящее на пограничной реке, но отнюдь не "Наполеон глазами современников". Об этом свидетельствует и различия в функционировании свидетельства Дениса Давыдова в первом и втором издании. Первоначально его мемуары были привлечены для сжатой в одну фразу характеристики Наполеона (Тарле 1936: 267-268). Впоследствии Тарле развернул ссылку на русского офицера в три абзаца, указав, что делает это с целью ввести читателя "во все переживания тильзитской встречи" (Тарле 1939: 149). В текст были включены новые подробности и сожаления по поводу того, что Давыдов лишь кратко передал восприятие современниками Александра I. Автор специально оговаривал, что "только после революции у нас стали правильно печатать этот [пушкинский] текст; во всех старых изданиях вводилось смягчение ("с миром иль с позором"), искажавшее мысль Пушкина" (Тарле 1936: 268) (Неуместность этих текстологических пояснений особенно заметна при сопоставлении цитирования стихотворения "Недвижный страж дремал на царственном престоле..." в первом и втором изданиях книги Тарле: "И с миром и с позором пред юношей-царем в Тильзите предстоял"(Тарле 1936: 268); "И с миром и с позором// Пред юным он царем в Тильзите предстоял» (Тарле 1939: 149)). Под влиянием правки читательское восприятие фигуры Наполеона оказалось расфокусированным, а сама она обедненной: Тарле снял некоторые из эпитетов, в которых мемуарист передал свое волнение от присутствия Бонапарта. Чуткость Тарле к общественным представлениям эпохи проявилась скорее в описании этого и иных событий, чем в изображении главного героя, "огромность зрелища" (цитируемые во втором издании слова Давыдова) заслонило психологическую драму Тильзита.

[35] Об этом свидетельствуют практические выводы, которые автор делает из своей первой инвективы против "героической историографии": "Те бесчисленные биографы и историки Наполеона, которые склонны наделять своего героя сверхъестественными качествами мудрости, пророческого дара, вдохновенного следования своей звезде, хотят уловить в двадцатилетнем артиллерийском поручике оксоннского гарнизона предчувствие того, чем для него лично будет разразившаяся в 1789 году революция. На самом деле все обстояло гораздо проще и естественнее: по социальному положению своему Наполеон мог только выиграть от победы буржуазии над феодально-абсолютистским строем" (Тарле 1936: 17-18).

[36] Парадоксально, что позднее Е. В. Тарле упрекнул Пушкина за то, что в отрывке "Мятежной вольности наследник и убийца", "он характеризует Наполеона с чисто внешней стороны" (Тарле 1963: 220).

[37] Это проницательное определение, не получившее развития в книге Б. С. Кагановича, адресует к кругу европейской мифологии и ее функциональной значимости в условиях советских 1930-х. Сопоставление идейной атмосферы произведений Ницше и "Наполеона" Тарле не лишено оснований. Преодоление в рассматриваемом повествовании "мещанской" по своему социальному пафосу "наполеоновской легенды" ограничивало анализ устремлений эпохи личностью героя, взаимодействующего с социологически структурированным социумом, лишенным самостоятельной духовной ценности. В книге Тарле не было поэтому места не только изображению "среднего" человека, но и рассказу о любимых Бонапартом Дезэ и Ланне. Замечательные исторические персонажи эпохи, если только они не короли и не императоры, недостойны внимания автора и его читателя, стушевываются перед статусным величием главного героя. В воспоминаниях Г. Серебряковой рассказывается о споре, возникшем у нее с Г. С. Фридляндом и Е. В. Тарле из-за оценки исторических новелл С. Цвейга "Шозеф Фуше" и "Мария-Антуанетта" (свидетельство Серебряковой, вероятно, относится к 1935—первой половине 1936 г.). "...Творчество Цвейга...пытается угодить мещанству... Средний человек — жертва мировых сдвигов. Его одного, а не причину социального взрыва видит всегда перед собой Цвейг", — "багровея и повышая голос, ярился Фридлянд", "а Тарле, посмеиваясь, поддержал его" (Серебрякова 1980: 79-80). Насмешки над попытками описания добродетелей (Тарле 1936: 608) были вызваны вовсе не тем, что Наполеон не обладал некоторыми из них, а потому, что герою не было в них никакой нужды. Свойства "неограниченного повелителя" не должны иметь ничего общего со "стадным человеком в Европе", прославляющим "как истинно человеческие добродетели те свои качества, которые делают его смирным, уживчивым и полезным стаду" ("По ту сторону добра и зла", 199). Разумеется, суть дела не изменяет то обстоятельство, что у истоков такой оценки Наполеона стоял он сам, утверждая: "Обыденные радости так же противны моему сердцу, как и заурядное страдание".

[38] Во втором издании — "...если это нужно для подчинения завоеванной страны" (Тарле 1939: 38).

[39] Во втором издании эти концептуально значимые наблюдения над методами наполеоновского властвования подверглись исключению (Тарле 1939: 155, 318). Сходным образом, черты личности Наполеона, сопряженные с его пониманием государственной пользы наук и искусств, подверглись редуцированию (Ср. "Бонапарт обладал настолько жадно-любознательным умом, что с сочувствием и вниманием относился к своим ученым спутникам, которых взял с собой в экспедицию" (Тарле 1936: 84); "Бонапарт всегда питал к ученым сугубо утилитарное отношение. Он никогда не проявлял глубокого уважения к гениальным изысканиям своих ученых современников, он давно выбросил из ума самое понятие о человеческом прогрессе, даже в его лексиконе отсутствует это выражение, но он великолепно сознавал, какую огромную пользу может принести ученый, если его направить на выполнение конкретных задач, выдвигаемых военными, политическими или экономическими обстоятельствами. С этой точки зрения он с большим сочувствием и вниманием относился и к своим ученым спутникам, которых взял с собой в эту экспедицию" (Тарле 1939: 47). См. также сходное добавление во втором издании (Тарле 1939: 93).

[40] Поначалу Тарле особо отмечал, что несмотря на прикосновенность Моро к заговору против первого консула, "Наполеон смягчил участь Моро" (Тарле 1936: 189; ср. Тарле 1939: 107). Образ "доброго правителя" отозвался и в первоначальной характеристике императрицы и ее отношений с Наполеоном: "Шли годы, Жозефина вела себя примерно, императрица она была очень добрая, ее любили; мужа своего она сильно побаивалась, но привязывалась к нему все больше" (Тарле 1936: 311-312). При переиздании от этой аттестации осталось лишь: "Шли годы, мужа своего она сильно побаивалась" (Тарле 1939: 174).

[41] Место этого высказывания заняло указание, что "в его глазах солдаты были пушечным мясом" (Тарле 1939: 112). "Фамильярные, ласковые, любовные клички", которые давали ему солдаты Тарле первоначально объяснял верным инстинктом, говорившим "французской крестьянской армии, что ее император вышел из революционных рядов", "что в завоевываемых им местах крестьяне перестают быть крепостными, а дворяне не смеют безнаказанно бить по щекам встречного и поперечного, кто не снимает перед ними шапки", "что вне (курсив Тарле) пределов Франции, в завоевываемой Европе их вождь выполняет революционное, а не контрреволюционное дело" (Тарле 1936: 209). Приведенное рассуждение было устранено, и вытекавшие из него слепая вера и повиновение солдат императору становятся следствием умелых манипуляций тирана и беспомощности толпы.

[42] Сходные живые рассуждения о том, как Наполеон умел вознаграждать — "поцелуем в уста перед фронтом", орденом, "крупными денежными раздачами" — "генералов, офицеров и солдат" (Тарле 1936: 583-584) в новой редакции "Заключения" также подверглись изъятию.

[43] "...Во главе Пруссии стоял король, хвалившийся тем, что он первый бранденбургский дворянин и помещик, во главе Франции стоял диктатор, который сознательно ставил одной из центральных задач развитие самостоятельного национального государства с могучей промышленностью и сельским хозяйством и абсолютно полное проведение принципа частной собственности на средства производства и на землю", — так писал Тарле только для первого издания (Тарле 1936: 231). Во втором издании к характеристике введенных Наполеоном "рабочих книжек" был прибавлен эпитет "полукрепостнические" (Тарле 1939: 318), явно позаимствованный у «рецензента» (Кутузов).

[44] См. также (Тарле 1936: 191, 501; ср. Тарле 1939: 108, 273).

[45] В первом издании "ему [Бонапарту] казалось", что власть 19 брюмера дали ему гренадеры, а не народ (Тарле 1936: 120), затем выяснилось, что "он знал" это (Тарле 1939: 67).

[46] В первом издании гонения на якобинцев в 1800 г. Тарле объяснял исключительно ошибкой первого консула, полагавшего, что цареубийца Фуше из страха перед реставрацией склонен выгораживать своих прежних друзей, и "с самого начала пошедшего по ложному следу" (Тарле 1936: 144, 147). Возвращаясь к этому эпизоду во втором издании Тарле уже во введении заявил: "...Он беспощадно расправился с якобинцами не за то, что они устроили "адскую машину" (он очень скоро узнал, что они тут ни при чем), а только и исключительно за то, что они — республиканцы и что они не хотят окончательно продать революционную традицию за барабанно-шовинистическую славу" (Тарле 1939: 4).

[47] В рассказ о расправе с герцогом Энгиенским Тарле ввел мотив мрачной задумчивости Наполеона над содеянным и исключил упоминание о том, что "это событие несколько смягчило недоверчивость и вражду старых якобинцев к Наполеону" (Тарле 1936: 191; Тарле 1939: 106-107). Бесспорное утверждение — "кровью герцога Энгиенского Наполеон как бы навеки и бесповоротно отмежевался от старого режима и старой аристократии" (Тарле 1936: 191) — было устранено в пользу гротескного обвинения Бонапарта в том, что он сохранял "добрый мир с врагами революции — эмигрантами" (Тарле 1939: 306).

[48] Cр.: "Редко где среди многочисленных высказываний Маркса о Наполеоне можно найти такой блестящий и социологический и психологический анализ политики и личности Наполеона, как в этом месте "Святого семейства" (Тарле 1936: 323); "таков среди многочисленных высказываний Маркса о Бонапарте блестящий и социологический и психологический анализ политики и личности Наполеона в этом месте "Святого семейства" (Тарле 1939: 181).

[49] Любопытно сравнить пояснения Тарле с суждением Бруно Бауэра, которое и вызвало упомянутую инвективу Маркса против "критической критики" Наполеона: "После падения Робеспьера политическое просвещение и движение стали быстро приближаться к тому пункту, где они сделались добычей Наполеона, который вскоре после 18 брюмера мог сказать: "С моими префектами, жандармами и попами я могу сделать с Францией все, что хочу"" (Маркс, Энгельс: 136).

В качестве компенсации за дезавуирование опытов Маркса и Энгельса, последний удостаивается похвалы за частное замечание, справедливость которого весьма сомнительна: "Энгельс правильно отметил хронологическую дату ("австрийский брак"), после которой эта новая самодержавная империя Наполеона стала принимать и все внешние черты стародавних традиционных монархий" (Тарле 1939: 80).

[50] Высказывание Ф. Энгельса подверглось радикальной переделке во втором издании и эти ключевые строки были из него исключены (ср. Тарле 1936: 592; Тарле 1939: 320).

[51] Точно такое же дополнение было сделано и в другом месте (Тарле 1936: 321; Тарле 1939: 179-180).

[52] Война с Германией побудила Тарле радикально пересмотреть взаимоотношения бонапартизма с «современным фашизмом». Во введении к изданию 1942 года Тарле развернул позитивные характеристики личности ("ясный и светлый ум" и др.) и деятельности Бонапарта, присутствующие в первом варианте. В новом введении был впервые развит тезис не только о революционной, но и цивилизующей роли наполеоновских завоеваний: "Наполеоновским новым подданым в завоеванной Европе" "нравилось установление строгой законности в судах и администрации..., равенство всех граждан перед гражданским и военным законом, правильное ведение финансовых дел, отчетность и контроль, расплата звонкой монетой за все казенные поставки и подряды, проведение прекрасных шоссейных дорог, постройка мостов и т. д."; даже на исходе царствования "все подданные французского императора без различия национальности и вероисповедания... чувствовали себя под твердой защитой закона" и "знали", что даже наместник самого императора не посмеет беззаконно посягнуть на его жизнь, честь, имущество" (Тарле 1942*: 18). В трактовке социальной опоры наполеоновского режима и его отношения к "завоеваниям революции" Тарле вернулся к первоначальному варианту: "не только "убийцей", но и наследником" революции был Наполеон (Тарле 1942*: 14) — тезис, который в "Заключении" вновь отрицался (по формулам 1939 года (Тарле 1942*: 380)).

В этом последнем прижизненном издании можно усмотреть не только новое проявление способности Тарле с энтузиазмом пересматривать свои взгляды в угоду государственной конъюнктуре, но и реванш за то насилие, которому ему пришлось учинить над "Наполеоном" в 1937-1938 гг.

[53] Из письма Е. В. Тарле жене, 2 августа 1935 г. (Каганович: 58).

[54] Почти идентичные заметки «От редакции», появившиеся в «Правде» и «Известиях» 11 июня 1937 г., предоставляли Тарле иммунитет от преследований, но отнюдь не дезавуировали содержательной стороны обвинений Дм. Кутузова и А. Константинова.

[55] О колоссальных размерах исторической фигурах" Тарле писал и прежде (Тарле 1936: 591). Во втором издании эти слова заменила ссылка на английского историка, считавшего Наполеона "стоящим в первом ряду бессмертных людей" (Тарле 1939: 321). Скульптурность понимания героя являлась исходным пунктом авторской концепции, но в еще большей степени результатом ее последующего переосмысления.
Tags: full-text, кен
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments