Boris Lvin (bbb) wrote,
Boris Lvin
bbb

Ладно, попробую еще раз. Кен о Тарле, Наполеоне и Сталине. Большая статья, часть 1

Олег Кен

Между Цезарем и Чингис-ханом

"Наполеон" Е. В. Тарле как литературный памятник общественно-политической борьбы 1930-х годов

...Сопоставление Тамерлана с Александром Македонским есть плохое предвещание для наших исторических споров...

(Вл. Соловьев. Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории)

По масштабам своего влияния на умы людей сталинской эпохи "Наполеон" Тарле оказался вторым после "Краткого курса» истории ВКП(б) историческим сочинением. В отличие от партийного трактата 1938 года книга Тарле подвергалась непрерывным переделкам, и в эпоху десталинизации пережила новое рождение. Быть может, эти обстоятельства способствовали утверждению взгляда на нее как на научный труд и одновременно образец исторической беллетристики. Если замысел, язык и концептуальное содержание «Краткого курса» давно превратились в предмет социально-политического анализа, то сохранение «Наполеона» в поле современного чтения мешало понять его общественную принадлежность к середине 1930-х гг. Вместе с тем это произведение запечатлело определенную фазу идейной и политической эволюции советского общества и выразило дилеммы, перед которыми оказалась власть на закате революционной эры.

I. Возникновение замысла

Современные исследования позволяют считать установленным, что замысел книги о Наполеоне возник в окружении Сталина или у него самого. В 30-е годы советская элита все менее идентифицировала себя с леворадикальными деятелями Французской революции и, предчувствуя новые падения и взлеты, начинала с интересом всматриваться в фигуры Дантона (два издания книги Фридлянда в 1934 и 1935 гг.), Фуше (издание новеллы С. Цвейга), Талейрана (мемуары которого с предисловием Тарле печатаются в 1934 г.) [1]. Исполнителем социального заказа на биографию Наполеона Бонапарта был избран автор, уже зарекомендовавший себя в области исторической публицистики и вместе с тем далекий от марксистских опытов учеников Волгина и Покровского. Жаждущий общественной и профессиональной реабилитации Е. В. Тарле отвечал этим требованиям [2].

В марте 1935 г., вскоре после публикации очерка о Талейране, Тарле получил ответственное задание Кремля и принялся за книгу о Наполеоне [3]. Наблюдение над ее подготовкой было поручено заведующему Бюро международной информации ЦК ВКП(б) Карлу Радеку, у которого еще в 1932 г. сложились доверительные отношения с Тарле (Каганович: 49-50) [4]. Редакция "ЖЗЛ", которой предстояло выпустить книгу в свет, трепетала: "Хозяин сказал, что будет первым ее читателем" [5]. Для понимания атмосферы, в которой создавался "Наполеон" показательно, что руководство биографической серией "Молодой гвардии" и редакционной подготовкой "Наполеона" было возложено на пришедшего к большевикам через смеховеховство Тихонова-Сереброва. Как известно, одним из оснований идеологии "смены вех" было убеждение в том, что "большевизм логикой вещей от якобинизма будет эволюционировать к наполеонизму" [6].

Позднее Е. В. Тарле "рассказывал о сомнениях, одолевавших его, когда он впервые брался за эту тему: — Такие предшественники! Вальтер Скотт, Стендаль, Толстой... Было над чем задуматься. И все-таки, - после паузы добавил он, — я решился!" (Манфред: 5) Это свидетельство не объясняет мотивы решения Тарле взяться "за эту тему", но подтверждает,. что обращение к "Наполеону" не вытекало из логики исследовательской работы Тарле. Его не смущало обилие источников и богатство историографической традиции: к своим предшественникам Тарле относил не историков и социологов, но писателей — создателей оригинальных художественных типов Наполеона. "Наполеон" задумывался и создавался прежде всего как описание, соперничающее с большой литературой [7] и подобно ей, имеющеее ввиду не "воссоздание" (историческую реконструкцию), а введение в современный контекст нового социального героя, носящего знакомое имя. Авторитет действительности, завершенного прошлого, был призван легитимизировать авторскую концепцию.

Книга Е. В. Тарле о Наполеоне "была почти единодушно воспринята современниками как шедевр" и "имела огромный успех как у широкой читательской публики, так и у утонченных интеллигентов" (Каганович: 60, 64). Популярность "Наполеона" в конце 30-х годов может быть объяснена указанием на социальные, идеологические и культурные контексты (обстановка завершения революции, поиски новой легитимации "советской" власти, усталость от марксоидных схем, спрос на популяризацию старого знания, адаптированного к новому поколению, жажда развлечений). Однако устойчивость читательского спроса на "Наполеона" в СССР и за его пределами заставляет предположить, что обаяние книги Тарле таилось не только в этих контекстах, но и в их инвариантах — в соответствии ожиданий обобщенного читателя доминирующему авторскому подходу. Массовым читателем повествование о Наполеоне ожидалось как рациональная, реалистически изложенная легенда, как предание, подкрепленное авторитетом исторической науки. Тарле определил модель описания, исходя из выстроенной им внеисторической доминанты массового сознания: "в памяти человечества навсегда остался образ, который в психологии одних перекликался с образами Атиллы, Тамерлана и Чингис-хана, в душе других — с тенями Александра Македонского и Юлия Цезаря" (Тарле 1936: 599). Перечисление протообразов обнажало авторскую задачу и определяло характер повествования.

Оспаривая репутацию Тарле как "большого художника слова", Ю. К. Олеша, замечал, что "от его писаний" (Олеша имел ввиду прежде всего "Наполеона") "не остается именно художественного поэтического впечатления. Скорее ощущение компиляции" (Олеша: 177-178). Жесткая оценка Олеши вызвана приложением к книге о "Наполеоне" формул психологической прозы XIX-XX вв. Обращение к этим формулам помогает оттенить особенности произведения Тарле. Однако их применение как критериев для анализа книги о Наполеоне вряд ли уместно: признаки социально-психологического романа с самого начала не занимали преобладающего места в сочинении Тарле и целенаправленно вытеснялись им при переработке книги в 1937-1938 гг. Второе издание, представило более слаженное и сглаженное, но содержательно иное видение Наполеона. Невозможно сказать, насколько социально-художественная конструкция, сложившаяся в итоге работы над текстом в 1935-1938 гг., отвечала первоначальному авторскому замыслу [8]. Ответ на этот вопрос не имеет решающего значения для анализа биографии Наполеона как общественного феномена: приступив к ней Тарле поставил свой талант историка и беллетриста на службу государственной задаче; и оставался верен раз принятому решению.

II. Эпический герой

"Ощущение компиляции" и малой художественности, возникающее у искушенного читателя порождалось характерными для архаических типов повествования чертами: намеренным отказом автора от анализа внутреннего мира героя (1); милитаризацией образа героя (2); моделированием социальной действительности как условия его самораскрытия (3); деиндивидуализацией письма и его внеисследовательским характером (4), поглощением различных повествовательных версий, их объединением и редуцированием в тексте (5).

(1) Своей целью автор считал характеристику своего героя "как человека, как исторического деятеля с его свойствами, природными данными и устремлениями"(Тарле 1936: 10). Это очень важное утверждение: предпосылкой определения внутреннего мира человека как складывающегося из "свойств, природных данных и устремлений" является вера в изначальность и неизменность его психической жизни. Намечая отдельно стоящие "данности" характера, автор обещал отказаться от наследия Тацита и Плутарха, стремившихся понять, "как в одной душе уживались высокий дух и низкие пороки" и "свести дурное и хорошее в личности императоров в диалектическое единство" (Гаспаров: 347). Тарле включил в свою программу изображение "неповторимого своеобразия и поразительной индивидуальной сложности"(Тарле 1936: 599) образа Наполеона. Это указание не устранило мифологичности авторской установки: сложность, о которой говорил Тарле, непротиворечива и потому неспособна генерировать развитие его персонажа. Между тем, отличие художественного анализа от сказания состоит не в степени детализации героя, наделении его неповторимым множеством атрибутов, но в трактовке внутренней перемены как неизбежно вытекающей из концепции личности [9]. Герой эпоса индивидуализирован, он может быть обуреваем разными страстями и показан в разных обстоятельствах, но при этом остается равен самому себе. Будучи перенесен в современный социально-литературный контекст эпический персонаж оказывается "идеальным образом или социально-моральным типом" (термины Л. Я. Гинзбург (Гинзбург: 89)).

В изображении Тарле десятилетний Наполеон представал уменьшенной копией будущего императора, причем автор дал понять, что на деле душевный строй героя сложился даже прежде поступления в бриеннское военное училище: в нем он "оставался угрюмым, замыкающимся от других детей мальчиком, он быстро и надолго раздражался, не искал ни с кем сближения, смотрел на всех без почтения, без приязни и без сочувствия, очень в себе уверенный, несмотря на свой маленький рост и возраст" (Тарле 1936: 13). Последующее изложение мало что прибавило к этой аттестации и ничего в ней не опровергло (разумеется, за исключением указания на возраст). До конца книги герой оставался верен этому первому описанию — описанию ребенка; о нем можно сказать то же, что и о героях эпоса: "С теми свойствами, с какими они в эпопею вошли, они из нее и выйдут" (Гуревич 1990: 120). В согласии с представлением о детстве как неполноценной взрослости автор выводит складывание личности молодого Наполеона Бонапарта за рамки повествования. Первая глава книги охватывала 26 лет — половину жизни Бонапарта, но для их описания, включая картины термидора и вандемьера, оказалось достаточно одной двадцатой общего пространства книги.

Зная наперед основное амплуа героя, при описании интеллектуальных запросов автор ставит общественные идеалы юноши на второе место после его занятий баллистикой: "Остались в его бумагах от этого времени также и кое-какие беллетристические наброски, философско-политические этюды и т. п.". При переработке текста Тарле подчеркнул сколь малое значение он придавал этим находкам: "Здесь он частенько высказывается более или менее либерально, иногда прямо повторяет некоторые мысли Руссо, хотя в общем его никак нельзя последователем идей "Общественного договора""(Тарле 1939-11). Единственное определенное суждение в этой характеристике негативно: Наполеон — не последователь идей "Общественного договора" [10]. Для автора важно отделить существенные черты героя от духовного контекста эпохи. Философские и общественные запросы молодого Наполеона трансформированы в невольную дань времени и пространству, нечто привнесенное извне, преходящее, не питаемое иной внутренней потребностью, чем подобающей будущему властелину жадностью "извлечь то, чего он еще не знает и что может дать пищу его собственной мысли". — "...Это тоже коренная черта его ума", — констатировал автор с тщательностью Светония, расчертившего лист на квадраты-рубрики (Тарле 1936: 15-16) [11]. О чтении Наполеоном "классиков просветительской литературы" известно, что "читал он запоем, с неслыханной жадностью" (Тарле 1936: 15) Однако больше, чем имеющийся материал о действительном воззрении молодого Наполеона Тарле интересуют несуществующие сведения, важные для создания "социально-морального типа". "Трудно установить, — сожалел Тарле, — когда именно появляются в нем первые признаки того отвращения к идеологам революционной буржуазии и ее философии, которые так для него характерны" (Тарле 1936: 15). Образ юного Бонапарта сведен к параметрам последующего изложения (которое, как и выводы из него, дано автору прежде написания).

На героическую телеологию автор ответил функциональной. Демонстративно отказываясь "наделять своего героя сверхъестественными качествами" провидения своей судьбы, Тарле уверенно отказал ему и в естественных человеческих качествах, если они нарушают эпическую цельность образа. Тарле следующим образом реконструировал (точнее, постулировал) размышления юноши, который "увлекался "Страданиями молодого Вертера""(Тарле 1936: 16): "Практические заботы охватили его. Как для него выгоднее всего использовать революцию? И где сделать это лучше? Ответов было два: 1) на Корсике, 2) во Франции" (Тарле 1936: 18). Поначалу Тарле допускал, что Наполеону "нравилось" "учение о равенстве", 1789 год мог "пленить" его "декларацией прав" и он "всецело приветствовал французскую революцию" (Тарле 1936: 18, 19). При переработке книги эта версия отпала; стало окончательно ясно, что отношение героя к революции определялось исключительно тем, что "только теперь личные способности могли содействовать возвышению человека по социальной лестнице". "...Бонапарт учитывал, что французская революция открывает новые пути... для его собственной карьеры" (Тарле 1939: 12). Cоциальная реальность неспособна смутить героя или дать направление его духовному развитию. Она бессильна отвлечь его от предназначения, сосредоточенного в самой структуре личности. Книга названа "Наполеон": в ней Наполеон Бонапарт всегда император — будущий император, император в настоящем, император в прошлом. [12]

Изменения в поведении героя определяются переменой ситуаций, в которых он оказывается. Они представляют собой смену состояний и, как правило, не мотивированы психологически. Герою не к лицу переживать происшедшее, пребывать в неопределенности. Он с легкостью и уверенностью переносится из одного положения в другое. ""...Мне нужно ехать!", — сказал он, как только прочел газету. Решение было принято сразу [...] Наполеон отплыл из Египта с твердым и непоколебимым намерением низвергнуть Директорию и овладеть верховной властью в государстве" (Тарле 1936: 91-92). У читателя создается впечатление, что Бонапарт не только не был мучим сомнениями относительно исхода египетского похода и не искал с начала 1799 года возможности вернуться во Францию, но, напротив, оставлял в Египте "хорошо снабженную армию, исправно действующий (им самим созданный) административный и налоговый аппарат — и безгласное, покорное, обнищавшее, запуганное население огромной завоеванной страны" (Тарле 1936: 91). Точно так же подготовлена к появлению Бонапарта и историческая сцена Франции начала брюмера VIII года. После перемены декораций герой вновь появляется на подмостках в прежнем амплуа: "...как и всегда, он и тут оставался главнокомандующим, дающим общую директиву начинающемуся делу" (Тарле 1936: 102).

Любовь Бонапарта к Жозефине Богарне представлена в соответствие с образцами средневековой литературы как немотивированное и неотразимое влечение, лишенное психологических оттенков и конфликтов: "С его стороны была внезапно налетевшая и захватившая его страсть. Он потребовал немедленно свадьбы и женился" (Тарле 1936: 40). Сообщать читателю, что "внезапность" и "немедленность" продолжались несколько месяцев, в которые уместилось и объяснение Бонапарта с его прежней возлюбленной Дезире Клари, означало бы нарушить модель повествования.

Тарле учитывает, что государственная деятельность плохо вяжется с отсутствием размышлений, взвешиванием pro и contra. Еще в 1803 г. Бонапарт "очень надеялся" поставить на колени английскую торговлю, распространив введенную во Франции запретительную систему и на другие страны континента. Идея новая, немедленно исполнить ее невозможно, и сомнения Наполеона оправданы: "Во всяком случае, он тоже колебался" (Тарле 1936: 177). В этом описании колебания выступают как естественная стадия подготовки последующего решения, начало его вызревания. Работая над вторым изданием Тарле ощутил, что это указание на замедленность решения наносит ущерб образу героя. Без упоминания сомнений невозможно объяснить Булонский лагерь и многое другое — и автор нехотя уступил силе фактических обстоятельств: "Но все же он колебался" (Тарле 1939: 90) [13].

Как только герой получал возможность вернуться к военным делам, к нему возвращалась эпическую цельность. Получив известия о невозможности высадки на Британские острова, "разом [курсив Тарле], без колебаний, Наполеон принимает новое решение. Увидев воочию, что ...о высадке нечего и думать, он немедленно позвал своего генерального интенданта Дарю и передал ему для вручения корпусным командирам обдуманные заблаговременно диспозиции новой войны: не против Англии, а против Австрии и России." (Тарле 1936: 205) — так рыцарь поворачивает коня навстречу новому чудищу. [14] Стремление к описанию Наполеона как лишенного сомнений и саморефлексии воителя сказалось также в трактовке его поведения перед началом войны с Россией. Вначале Наполеон начал "размышлять вслух" и "серьезно изучать этот вопрос", затем "протестовал", "крикнул" и "повторял на все лады свои мысли", "потребовал" от Пруссии и "покончил с [ее] колебаниями одним ударом", "потребовал того же от Австрии", "выехал" и "отправился к великой армии", и, наконец, "подписал свой приказ", после чего "шел прямой дорогой на Вильну" (Тарле 1936: 347-365). Сомнения в успехе вторжения, согласно Тарле, не посещали императора. [15] Наблюдая за переправой через Неман, "он, как всегда, во время войны, был гораздо оживленнее и бодрее" (Тарле 1936: 364). Достаточно сопоставления этого описания с мемуарами Коленкура [16], чтобы убедиться: в описании преддверия и начала войны автор следовал не первоисточникам, а избранной им стратегии повествования. [17]

Описание заката империи и карьеры Наполеона представляло особые трудности для автора: резкую смену состояний героя следовало соединить с неизменностью его социальной роли. После Ватерлоо, писал Тарле, "с ним случилась сразу крутая перемена. Он приехал после Ватерлоо в Париж не бороться за престол, а сдавать свои позиции... он, по-видимому, не только понял умом, но ощутил всем существом, что он свое дело, худо ли, хорошо ли, сделал, и что ему сейчас нет места...все потухло сразу и навсегда" (Тарле 1936: 540). Вдумчивость изложения внутренней перемены вступала в конфликт с пониманием Наполеона как "идеального типа" властителя, и Тарле пожертвовал психологической деталью в пользу поучительной скупости. В тексте осталось два утверждения, связь между которыми теперь уже не была опосредована упоминанием о внутреннем мире Бонапарта: после битвы "наружно он был спокоен", а по прибытии в Париж он убедился: "буржуазия покинула его, что он ей не нужен и кажется опасен", и потому "окончательно отказался от продолжения борьбы" (Тарле 1936: 539, 542; Тарле 1939: 291). Тождественность Наполеона Бонапарта и образа правителя была сохранена: первый переставал быть последним не в силу внутреннего конфликта, а под диктатом внешних обстоятельств.

(2) Требования, которые Тарле предъявил к фигуре Наполеона при создании литературного героя, привели к художественной архаизации, полусознательной стилизации повествования под героический эпос. Об этом свидетельствуют и элементы произведения, в которых авторский произвол должен был проявиться наиболее открыто — начальные и завершающие строки книги. "Вступление" Тарле начинал обращением, ориентированным на образцы устного повествования: "Человек, биографию и характеристику которого я должен дать в предлагаемой книге, представляет собой одно из удивительнейших явлений мировой истории..." (Тарле 1936: 7). Подобным образом начинается героическое сказание: "Полны чудес сказанья давно минувших дней//Про громкие деянья былых богатырей.// Про их пиры, забавы, несчастия и горе // И распри их кровавые услышите вы вскоре" («Песнь о Нибелунгах» в переводе Ю. Корнеева). Заключало книгу утверждение об особенном месте героя в ряду других героев-воителей — Атилла, Тамерлан, Чингис-хан, Александр Македонский, Юлий Цезарь [18].

Героическому сказанию присуща "милитаризация" фабулы, оно немыслимо вне рассказа о военных подвигах — "громких деяниях", которые Новое время сопроводило громом пушек. "Мировое побоище 1914-1918 гг., — сообщал автор во второй фразе "Вступления", перебрасывая мост из мира былин и героических повестей средневековья, —само по себе оживило и заострило интерес к человеку, считающемуся, по единодушному мнению специалистов, величайшим военным гением мировой истории". Для демонстрации справедливости этого утверждения Тарле извлек имена "бездарных" Нивеля, Мольтке-младшего, Фалькенгайна, Ренненкампфа, Янушкевича, Френча и Хэйга, "ограниченных" Людендорфа, Фоша, Алексеева, и "крупных мастеров военного дела" Ганнибала, Цезаря и Суворова, — их нагромождение составило трехъярусный пьедестал для фигуры Наполеона (Тарле 1936: 8-9). Разумеется, действительность наполеоновской эпохи с неизбежностью включает отсылки к истории войн в любое претендующее на целостность жизнеописание Наполеона. Однако в книге Тарле рассказ о войнах и сражениях, независимо от того, участвовал ли в них сам Наполеон, приобрел протяженность и самоценность. Установка на повествование о внешней жизни персонажа и изгнание конфликтности из его внутреннего мира требовали развертывания конфликта вовне.

Во второй части главы о разгроме Пруссии — кампании, в которой французским войскам под непосредственным командованием императора принадлежала полная инициатива, Наполеон как субъект деятельности упомянут десять раз (реже, чем другие действующие лица), а способ его характеристики по-военному функционален: он "шел", "въехал", "стал уничтожать", "не сразу поверил", "понял" (вместе с "Францией и всей Европой"), "ставил условия", "наблюдал", "решил нанести удар", "подписал" и трижды "приказал". С точки зрения автора, именно такой способ характеристики героя, напоминающее лапидарное veni, vidi, vici, адекватен задаче повествования: поведение персонажа подчинено условным рефлексам войны. В рассказе о кампании 1806 года интересен не Наполеон, но передвижения корпусов и сдачи крепостей: герой почти без остатка поглощен одним из свойств своей литературной роли.

Точно так же при описании Аустерлица полководческая мысль Наполеона подавлена живыми картинами войны. План расчленения союзных армий и их уничтожения по частям не упомянут, и замысел Наполеона сведен к "ловушке" на одном из флангов. С той же вызывающей неполнотой автор освещал и исторический смысл Аустерлица. Назвав "эту кровавую битву" "одной из самых грандиозных во своему значению во всемирной истории", Тарле ограничился военно-дипломатическим комментарием: "Третья коалиция европейских держав окончила свое существование". Зато картина гибели русских на полузамерзших прудах показана дважды (в первый раз от картечи, второй раз от ядер); взор автора прикован к передвижениям союзных императоров ("Франц и Александр убежали с поля битвы", "их свита бежала... и сами они тоже в страхе убежали с поля сражения", "Александр и Франц в темноте спасались от плена", "его [Александра] быстрое бегство продолжалось и в следующие дни"). Действительная грандиозность Аустерлица и величие героя обнаружилась в следующей картине: "По широкой равнине, спотыкаясь поминутно о бесчисленные трупы людей и лошадей, проезжал Наполеон, окруженный громадной свитой, маршалами, генералами гвардии и адъютантами, приветствуемый восторженными криками солдат, отовсюду сбегавшихся к императору" (Тарле 1936: 220-222).

Числа и топография обладают в повествовании собственным очарованием. В рассказе об Аустерлице сообщается, что у Буксгевдена имелось "29 батальонов пехоты и 22 эскадрона кавалерии" (Тарле 1936: 221). В последнем разделе главы о разрыве с Россией читаем: "В 6 часов утра 9 мая 1812 г. Наполеон... выехал из дворца Сен-Клу и отправился к великой армии...16 мая император въехал в Дрезден [...] 15 дней пробыл Наполеон в Дрездене... [...] Из Дрездена Наполеон выехал в Познань, где пробыл несколько дней [...] Из Познани Наполеон выехал в Торн, оттуда в Данциг, где пробыл четыре дня...из Данцига отправился в Кенигсберг, где провел пять дней...20 июня он был уже у Гумбиинена, а 22 июня — в Литве, в Вильковишках..." (Тарле 1936: 359-363). В описании войны с Пруссией наряду с Иеной и Ауэрштедтом фигурируют Шлейц, Заальфельд, Пренцлау, Шпандау, Штеттин и другие географические пункты; Наполеон "приказал занять герцогство Гессен-Кассель,...занял Веймар и Эрфурт, Наумбург, Галле, Виттенберг" (Тарле 1936: 237). При изложении условий Пресбургского мира указаны не только Венецианская область и Тироль, но и "княжество Невшатель и Клеве с городом Везелем", Аншпах, Берг, Фриуль (Тарле 1936: 225). Упрек рассказчику в неспособности совладать с деталями был бы поверхостен и неверен. От читателя вовсе не ожидалось, что он способен отыскать на карте Шлейц и Фриуль или любопытствует, отчего император поехал в Данциг через Торн: слава воина в перечислении добытых скальпов; их число, а не чувства, испытанные им в походе, отличают обладателя от соплеменников. Эту тенденцию можно выразить и иным сопоставлением: в повествовании Тарле числа и названия мест так же необходимы и значимы, как и перечисление греческих кораблей у Гомера — без этого перечня военные вожди потеряли бы в славе.

Стратегия милитаризации постепенно подчинила себе другие части повествования. Рассказывая о Наполеоновском кодексе Тарле избежал свидетельства, которое было бы неуместно в героическом эпосе: "Моя истинная слава не в сорока сражениях, выигранных мною; Ватерлоо их все зачеркнуло. Но не будет и не может быть забыт Гражданский кодекс". Если не само это выражение, то стоявшая за ним мысль (скрещенная с главным тезисом "Гражданской войны во Франции") стояла перед мысленным взором Тарле, когда в завершении рассказа о Кодексе 1803 г. он пояснил: Наполеон "начал сколачивать буржуазное государство, и сделал это так прочно, что до сих пор оно стоит в своих основах в том самом виде, как он его построил,... потому что все другие революции,...которые с тех пор во Франции происходили не в состоянии были его серьезно пошатнуть" (Тарле 1936: 164). В "Заключении" это утверждение было повторено с большой экспрессией: "Его колоссальные и разнообразнейшие дарования, организаторский гений, инстинкт порядка, ясности, последовательности, громадный и гибкий государственный ум, тонкость и проницательность, логика и отчетливость, сверхчеловеческая энергия и неутомимость — все это в соединении с железной волей позволило ему создать государственную машину и законы гражданские, уголовные, процессуальные, торговые, которыми буржуазная Франция живет до сих пор" (Тарле 1936: 566).

Однако при подготовке второго издания оба приведенных фрагмента были исключены. Если в первом издании значение Наполеона понималось как продолжение (и преодоление) революции в созидании новых общественных порядков и ведении завоевательной внешней политики, а "его значение в области войны, военной теории и практики... определяется точь-в-точь тем же самым" (наследованием революции), то при переработке книги эта логическая связь была затемнена (Тарле 1936: 566-567; Тарле 1939: 307). В том же направлении производилось и редактирование частных мест. В первом издании беспокойство, вызванное в России австрийским браком, объяснялось ее одиночеством перед лицом "всемогущего солдата революции, превратившегося в зятя австрийского императора", во втором этот социально насыщенный эпитет уступил место определению видения Бонапарта как "ненавистного завоевателя Европы" (Тарле 1936: 317; Тарле 1939: 177). Для подкрепления этой перемены Тарле внес дополнения в картину кампании 1809 г., достойные пера летописца времен Чингис-хана: "Наполеон при этом сжег город, причем часть населения (австрийцы) утверждали, что половина населения сгорела живьем. "Мы шли по месиву из жареного человеческого мяса", — говорит о прохождении французской кавалерии через развалины Эберсберга генерал Савари, герцог Ровиго. В этой покрывавшей улицы каше даже вязли копыта лошадей" (Тарле 1939: 168). [19]

Благодаря этим изменениям текста "военная теория и практика Наполеона" окончательно приобрели первенствующее, а порой и независимое и самодовлеющее значение в иерархии сфер деятельности героя книги, и три пятых текста "Заключения" Тарле отвел специальному изложению военных достижений своего героя. Мысль о долговечности мирных трудов Наполеона сохранилась лишь в редуцированном виде — как указание на нечто свершенное не им, а через него. В последнем абзаце "Заключения" скупо признавалось: "Мировая империя рухнула, длительное существование было суждено лишь тем делам Наполеона, которые обусловлены и подготовлены были еще до его воцарения детерминирующими, глубокими социально-экономическими причинами" (Тарле 1936: 598-599) [20]. И не эти дела, а миф о правителе-воине, торжествовал в авторской концепции; вслед за констатацией тщеты военных побед Тарле с воодушевлением поднявшегося с колен Галилея восклицает: "А в памяти человечества навсегда остался гигантский образ", перекликающийся с образами Цезаря, Атиллы, Александра Македонского и т.д. Тарле объяснил свое первенствующее внимание к военной области деятельности Наполеонам тем, что в ней "он оказался тогда несравненным, гораздо более великим, чем во всех других областях своей деятельности" (Тарле 1939: 307) [21] — мысль небесспорная уже хотя бы потому, что сам Тарле считал нужным отметить "замечательные дипломатические способности Бонапарта, по мнению многих историков той эпохи не уступавшие его военному гению" (Тарле 1936: 67)) [22]. Установка на военизацию истории соединяется в этой формуле с нацеленностью на поиск чрезвычайного, особого внешнего эффекта, определение размеров исторической фигуры Наполеона относительно других легендарных правителей и полководцев.

(3) Социально-художественная концепция Наполеона сопрягалась с установкой Тарле на "марксистское строго научное воззрение на Наполеона, как на человека, не "делавшего" историю, а сумевшего со всеми своими огромными и разнообразными личными силами вложиться в историю, понять ее очередные задачи, воспользоваться подготовленными ею средствами и сумевшего, поскольку он считался с исторической обстановкой и с обусловленными социально-экономической ситуацией возможностями, оказать своей деятельностью влияние на историческое развитие событий" (Тарле 1936: 613) [23].

Реальность, представленная в сочинении Тарле, таким образом, оказалась внешним детерминантом героя-правителя, изначально обособленного от нее уготованной ему ролью. Социальная действительность не формирует героя (здесь важна и трактовка Тарле "разнообразных личных сил" как совокупности "черт", "свойств", "природных данных") [24], а создает его устремлениям удобства или препятствия. Повествователю чуждо представление, что "история" (понимаемая как превосходная степень реальности) вовлекает человека как изначально социальное существо в свое течение. Напротив, отдельно сформированный индивид, обозревающий происходящее за пределами его сознания, способен в силу имманентных ему свойств к совершению прыжка к историческую реку, способен "вложиться в историю", "понять" и "воспользоваться".

Характерна интерпретация обстоятельств, положивших начало возвышению Бонапарта. После возвращения с Корсики "потянулась трудная и скудная жизнь, шел месяц за месяцем, не принося никакого просвета — и вдруг служебная лямка прервалась самым неожиданным образом". Над Тулоном поднят флаг Бурбонов, осада Тулона революционной армией "шла вяло и неуспешно". Одним из ее руководителей был Саличетти, знакомый Бонапарту по Корсике. "Бонапарт посетил своего земляка в лагере возле Тулона и тут указал ему единственный способ взять Тулон и прогнать английский флот от берега. Саличетти назначил молодого капитана помощником начальника осадной артиллерии" (Тарле 1936: 22, 23). Приведенное описание игнорировало хорошо удостоверенную вовлеченность Бонапарта в обстановку гражданской войны на юге Франции. Прибыв с Корсики в июне 1793 года, Бонапарт не мог месяцами тянуть "служебную лямку": Авиньон, куда он получил назначение, пал до прибытия Бонапарта. В отбитом у мятежников Авиньоне он пишет и издает на собственные средства "Ужин в Бокере" — лучшее из своих литературных произведений, проникнутое жаром якобинства [25]. Вовлекаемый в водоворот событий, в сентябре Бонапарт отправляется на прием к комиссару Конвента чтобы просить о назначении. Революция порождает вакансии и множество "ответственных поручений", и Бонапарту предлагают командовать пушками. Он находит предложенный командующим план смехотворным и потому выдвигает свой собственный [26]. Концепция Тарле преодолевала действительные обстоятельства и формировала тот тип отношений исторического деятеля с реальностью, при котором она либо слишком беспросветна сера и рутинна в сравнении с потенциями героя, либо представляет собой поле его бестрепетной деятельности. Герой должен "вложиться в историю" — явиться из "неисторической" повседневности, в которой он до поры до времени пребывал в безвестности, и "тут указать единственный способ".

Поначалу Тарле не были чужды сомнения относительно оправданности той модели взаимоотношения героя с социальной действительностью, которая возникала под его пером. Он почти оправдывался , вставляя в повествование особые пояснения: "Все — и крупные, и мелкие условия так складывались в эту пору, что неудержимо несли его на высоту, и все, что он делал или что происходило даже помимо него, поворачивалось ему на пользу" (Тарле 1936: 61); "тут Бонапарт встретился с условиями, сложившимися до него и без него, но его мысль поняла эти условия, его воля сломила препятствия, его колоссальные дарования позволяли ему дерзнуть начать попытку реализации" (Тарле 1936: 72). "Эта пора" и "тут" приложимы почти ко всему повествованию, и при новой обработке текста Тарле освободился от разъяснений, сохранив их растворенный в тексте смысл. Редуцирование личности героя до его исторической функции нуждалось в образе безжизненной социальной реальности, понимаемой как "условия" или "историческая обстановка". В книге Тарле эти модели взаимно обусловливали друг друга и скреплялись общей ориентацией на эпические образцы. Поэтому произведенный автором в 1937-1938 гг. действительно крупный пересмотр проблематики взаимоотношений Наполеона с революцией (см. ниже) не разрушил, а скорее укрепил концептуальные основы повествования.

(продолжение)
Tags: full-text, кен
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments