Boris Lvin (bbb) wrote,
Boris Lvin
bbb

Резник - О книге Животовского "Неизвестный Лысенко"

С.Е. Резник

О книге Л. Животовского «Неизвестный Лысенко».



Поначалу я считал невозможным участвовать в дискуссии по книге Л. Животовского «Неизвестный Лысенко». Автор книги – доктор биологических наук, сотрудник ведущего академического института, и его книга по внешним признакам (цитаты с точными ссылками, список использованной литературы и т.п.), носит характер историко-научного исследования. Тогда как я не биолог и не историк, а только писатель. Моя миссия – создавать художественные образы, а не обсуждать научные труды.

Однако эти соображения вытеснило твердое чувство, что я морально обязан высказаться. История науки, биографии виднейших биологов – составная часть моих литературных интересом более пятидесяти лет. Моя первая книга (1968 год, серия ЖЗЛ) - биография академика Николая Ивановича Вавилова. В ходе работы над ней я вынужден был погрузиться в конфликт между Вавиловым и Лысенко, исследовать его социальные, идеологические и психологические корни, роковую роль этого конфликта в судьбе Вавилова и всей советской генетики. С тех пор я не раз возвращался к вавиловско-лысенковской теме, сейчас работаю над обновленной биографией Н.И. Вавилова, в которой снова вынужден уделять много внимания Трофиму Лысенко. Хотя я никогда не претендовал и не претендую на какой-либо вклад в науку, я думаю, что ориентируюсь в данном материале не хуже профессиональных биологов и профессиональных историков.

Название книги «Неизвестный Лысенко» ни в коей мере не соответствует ее содержанию, ибо ничего ранее неизвестного о Т.Д. Лысенко в ней нет. Это поверхностная компиляция широко доступных фактов и цитат, крайне тенденциозно отобранных.

Направленная селекция – могучий инструмент для выведения продуктивных сортов культурных растений и домашних животных, но исторической науке она противопоказана. Еще на заре советской власти в России произошло массированное вторжение селекции в историческую науку. Ведущим историком в СССР считался Михаил Николаевич Покровский, основатель школы историков-марксистов. Ему принадлежала крылатая формула: «История – это политика, опрокинутая в прошлое». Этой формулой и руководствовалась марксистская историческая псевдонаука на протяжении всех десятилетий советской власти; она же остается руководящей для многих «историков» в нынешней России. Есть такие «историки» и на Западе, но здесь они не доминируют.

Опрокидывая в прошлое текущие политические и идеологические установки, царскую Россию изображали отсталой, феодальной «тюрьмой народов», а когда установки переменились, тюрьма превратилась в семью свободных и равных народов, добровольно объединившихся вокруг старшего брата – чуть более равного, чем все остальные.

Весьма характерны политико-идеологические метаморфозы при определении исторической роли евреев. Их многократно превращали из самого забитого и преследуемого племени в угнетателя и спаивателя бесхитростных россиян; из героев гражданской и Второй мировой войны в толпы, штурмующие Ташкент; из враждебных России и советской власти космополитов в ее главную опору; из террористов, стрелявших в вождя революции, в его верных друзей и последователей. Да и сам вождь из великого гения, рожденного русским народом, превращался в русофоба, инородца и почти еврея. Характерен в этом отношении двухтомник Александра Солженицына «Двести лет вместе», на полях которого мне пришлось написать третий том.

Ныне самым русским из всех носителей русской идеи снова стал Иосиф Джугашвили, а его подмастерью в биологической науке, Трофима Лысенко, снова делают корифеем самой передовой науки и самой передовой сельскохозяйственной практики, а также великим патриотом России. Этому не мешает его украинская фамилия, как Джугашвили-Сталину не мешает грузинская. (На фоне нынешней демонизации Украины и всего украинского возвеличивание Лысенко – это феномен, заслуживающий особого исследования).

Такие метаморфозы происходили и происходят во всех сферах советской и постсоветской исторической «науки». Книга Л. Животовского «Неизвестный Лысенко» в этом смысле весьма репрезентативна.

Автор забывает, что история – наука точная. Не менее точная, чем математика, физика или молекулярная генетика. Что было – то было, тут ни убавить, ни прибавить, по слову поэта. Переделка прошлого по прямому или косвенному заказу властвующей идеологии – это материализация мрачной утопии Оруэлла.

Сказанное не означает, что сложившиеся представления о деятелях прошлого навеки незыблемы. Пересмотр возможен и необходим, когда обнаруживаются новые факты и документы, конфликтующие со сложившимися представлениями. В биографии Лысенко немало темных пятен, их прояснение, возможно, потребовало бы уточнить некоторые оценки.

К примеру, из какой семьи происходил Трофим Денисович? Сам он позиционировал себя сыном крестьянина. Но, согласно марксистской доктрине, для всех тогда обязательной, крестьянство делилось на классы эксплуататоров (кулаков) и эксплуатируемых (бедняков), между коими стелилась неудобная для классового сознания прослойка середняков. Кем же был отец Трофима Лысенко? Наверняка не бедняком, а то газеты трубили бы о сыне крестьянина-бедняка. Судя по тому, что земельный надел Дениса Лысенко вырос от 2 гектаров до 14-ти, вести дела он умел, и без наемного труда вряд ли мог обходиться. Если так, то каким образом ему удалось избежать репрессий, обрушившихся в годы коллективизации на «кровопийцев-кулаков», а его сыну – поддерживать имидж «народного» и «колхозного» ученого? Насколько я знаю, местные архивы на этот предмет никто не исследовал, и г-н Животовский этим себя не утруждал. Денис Лысенко в книге лишь бегло упомянут. Даже о судьбоносном для Трофима опыте с посевом озимой пшеницы весной, произведенном Денисом Лысенко в своем хозяйстве в судьбоносном для них обоих 1929 году, в книге не упомянуто. А ведь вне этого события колхозный ученый не мог бы состояться.

Другой пример – средняя школа садоводства в Умани, где Трофим Лысенко учился с 1917 по 1920 год. У кого учился, чему учился, учился ли вообще?? Это сплошное белое пятно в его биографии, или, если хотите – черная дыра. То были годы войны – мировой, потом гражданской, а Трофиму Лысенко было от 19 до 22 лет. Умань захватывали то красные, то белые, то различные банды. Всем требовались пополнения. Мужчины, способные носить оружие, подлежали мобилизации – добровольной, либо принудительной, либо добровольно-принудительной (гениальное, кстати, изобретение большевистских идеологов). Как Трофиму Лысенко удавалось многократно этого избегать? Или не всегда удавалось? Если так, то в чьих войсках и как долго он служил? (Наверняка не в Красной армии – иначе его сделали бы героем гражданской войны). Всего этого мы не знаем. Казалось бы, столько возможностей для исследователя НЕИЗВЕСТНОГО Лысенко! Но в книге Животовского обо всем этом ни полслова.

Кто был учителем Лысенко?

Об Н.И. Вавилове мы знаем, кто были его учителя, чем он был обязан каждому из них. А о Лысенко? Своим учителем он называл И.В. Мичурина. Однажды он приезжал к Мичурину в Козлов, но по одним сведениям, после короткого разговора чем-то рассерженный Мичурин палкой выгнал его из своего кабинета, а по другим – Мичурин заперся и отказался его принимать, так что Трофиму Денисовичу пришлось уехать, не повидав «учителя». Интересно было бы проверить эти сведения по архивам Мичурина и Мичуринска. Однако автор книги о «неизвестном» Лысенко этим тоже себя не утруждал.

В книге читаем: «Что касается особенностей влияния на растение светового режима, то эту сторону стадийного развития (фотопериодизм у растений) детально исследовал коллега Т.Д. Лысенко по Гандже Н.А. Максимов». И дальше: «Так Т.Д. Лысенко открыл первый, ключевой в жизни растения этап развития, названный им стадией яровизации».

Вот это действительно что-то новое! Но – неверное. По Животовскому, Лысенко – первооткрыватель и единственный исследователь стадии яровизации, а заодно и теории стадийного развития, тогда как «коллеге по Гандже» Н.А. Максимову отводится роль исследователя второй стадии – световой.

Но Николай Александрович Максимов никогда не был «коллегой Лысенко по Гандже». Крупнейший физиолог растений того времени, он возглавлял отдел физиологии в ВИРе. С начала 20-х годов Максимов, ставил эксперименты по холодному проращиванию растений, исследуя – вслед за Гаснером, – воздействие низких температур на их рост и развитие. В ходе исследований было выявлено и задокументировано, что на ранней стадии развития некоторых видов и сортов воздействие холодом ускоряет их развитие.

Лысенко пришел к аналогичным результатам позднее, хотя и вполне самостоятельно, ибо опубликованных работ Максимова не читал и лично с ним не был знаком. Новое слово Лысенко в значительной мере сводилось именно к слову, к простому и понятному термину – яровизация. Термин сразу попал в газеты, овладел массами, стал (по Марксу) материальной силой. Яровизация, а не какое-то холодное проращивание! Но суть была та же. Максимов отмечал совпадение результатов Лысенко со своими собственными и не без оснований оспаривал у него приоритет. В марте 1933 года Максимов был арестован, сослан в Саратов, где работал в Институте зернового хозяйства. Тягаться с Лысенко он больше не пытался, а, напротив, высказывал похвалы «колхозному ученому», за что был щедро вознагражден. Репрессиям больше не подвергался. Стал директором Института физиологии им. К.А. Тимирязева, академиком, был удостоен ордена. А для автора книги о «неизвестном» Лысенко Максимов – его коллега по Гандже, исследовавший световую стадию!

Явление фотопериодизма было открыто американцами Аллардом и Гарднером, а в России его изучал большой коллектив ученых под руководством Н.И. Вавилова, организовавшего географические посевы по всей стране. Эти опыты по системе Вавилова, а вовсе не лысенковская яровизация, позволили выявить сорта и культуры, которые ускоряют свое развития при долгом световом дне и могут быть продвинуты далеко на север. Параллельно с этим Г.С. Зайцев, в Средней Азии, выявил формы египетского хлопчатника, которые ускоряли развитие при укороченном дне. Их удалось вовлечь в скрещивания и вывести сорта тонковокнистого хлопчатника, которые плодоносили в условиях Средней Азии. Это было стратегическое сырье: оно шло на изготовление парашютов.

Ну, а кто был истинным – не коллегой, а руководителем Лысенко в Гандже? Имя Николая Федоровича Деревицкого в книге о «неизвестном Лысенко» не упомянуто. Между тем, именно Деревицкий поручил начинающему сотруднику опыты по возможному возделыванию бобовых культур зимой, для чего следовало выявить подходящие сорта и наилучшие сроки посева. Методику определения оптимальных сроков посева разработал Г.С. Зайцев, вавиловский «король» хлопчатника. Селекционная станция, которой руководил Зайцев, находилась под Ташкентом, но в Гандже, у Деревицкого, его друга детства, был ее опорный пункт, Зайцев туда наезжал. Так что идея производить посевы одних и тех же сортов каждые десять дней пришла Лысенко отнюдь не «сама собой», как он утверждал впоследствии. Его опыты проводились под руководством Деревицкого, по методике Зайцева.

Обо всем этом в селектированном изложении д-ра Животовского не упомянуто.

Теорию стадийного развития Животовский объявляет великим открытием, которое научные противники Лысенко замалчивали. Это неверно. Теорию стадийного развития никто не замалчивал. Особенно активно ее пропагандировал Н.И. Вавилов – по очень простой причине: он лучше самого Лысенко понимал научный смысл этой теории и ее значение для селекции. Вавилов подчеркивал, что теория стадийности позволяет выводить скороспелые сорта путем скрещивания форм, имеющих короткую стадию яровизации, с формами, имеющим короткую световую стадию. Для выявления таких форм требовалось «прогнать» через яровизацию тысячи сортов мировой коллекции, что и стало проводиться в ВИРе. Вавилов пытался вовлечь в эту работу самого Лысенко. Но тщетно. Вместо этого Лысенко, поддержанный наркомом земледелия Украины Шлихтером, затем наркомом земледелия СССР Яковлевым, а за ними и более высокими инстанциями, стал вводить яровизацию в широкую практику в качестве технического агроприема. Под яровизированные посевы отводились тысячи, потом десятки, сотни тысяч гектаров колхозных и совхозных полей; тысячи «передовиков» мочили семена в так называемых хатах-лабораториях. Массовые опыты проводились без должного контроля, потому их научная ценность равнялась нулю. Но Лысенко слал победные реляции властям, а стекавшиеся к нему данные массовых опытов подвергал селекционной обработке, точно так же, как теперь г-н Животовский селективно обработал исторический материал, дабы восславить «неизвестного Лысенко».

Практическая эффективность яровизации как агроприема была проверена профессорами Лисицыным и Константиновым. Опыты проводились в течение пяти лет (1932-1936) на 54-х сортоучастках в разных регионах страны. Испытывались 35 сортов пшеницы и других зерновых культур. Как полагалось в научном опыте, яровизированные посевы сопоставлялись с контрольными. Оказалось, что в отдельные годы в отдельных районах отдельные яровизированные сорта приносят незначительную прибавку урожая (доли процента), в другие годы они дают убыль. Яровизированные посевы сильнее контрольных поражались твердой головней. Посевного материала для них требовалось в два раза больше, чтобы компенсировать потерю всхожести от перелопачивания «наклюнувшихся» семян. Вывод был ясен.

В книге Животовского об этом не упоминается, зато настойчиво проводится мысль, что Лысенко был нацелен на практику, тогда как его противники занимались теорией; он делал упор на развитие растений в конкретных условиях внешней среды, а его противники, сосредоточившись на зародышевой плазме, генах и т.п., условия среды игнорировали. Все это, мягко говоря, не имело ничего общего с реальностью. Ни один здравомыслящий биолог никогда и нигде не игнорировал и не мог игнорировать условий среды, в которой растет и развивается живой организм. Спор шел о том, можно ли этими условиями переделать в нужном направлении наследственную природу или нет. Доказательств в пользу такой возможности не было, Лысенко ни одного нового доказательства не дал, но требовал, чтобы в его доктрину все верили без доказательств. Несогласных третировал как врагов народа, социализма, советской власти. В этом суть биологических «дискуссий» того времени.

Лысенко занимался расшатыванием наследственности и воспитанием
растений в нужном направлении, тогда как генетики и растениеводы вавиловской школы собирали и исследовали в конкретных условиях среды, на десятках опытных станций, исходный материал для выведения новых сортов. Они широко использовали гибридизацию, в том числе отдаленную, полиплоидию, инцухт для перекрестноопылителей и другие методы генетики, которые давали практические результаты.

В отчаянном письме Сталину, посланном за две недели до «окончательного» разгрома генетики на Августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 года, П.Н. Константинов перечислил имена крупнейших селекционеров классической школы (Лисицын, Шехурдин, Писарев и др.), чьими сортами было занято 90 процентов всех посевных площадей в стране. Кто же больше давал практике – классические генетики, якобы увлекавшиеся чистой теорией, или нацеленные на практику лысенковцы? Ответ ясен, но селекционер Животовский об этом не упоминает.

По мнению автора книги, если Лысенко и допускал «ошибки», то именно из-за своей чрезмерной нацеленности на немедленную практическую пользу. В книге есть такое примечательное место: «Сам же Т.Д. Лысенко, желая быстрее достичь новых практических результатов, но не имея на посту Президента ВАСХНИЛ времени на кропотливые научные исследования, которые двумя десятилетиями ранее возвели его на пьедестал научного успеха, стал делать стратегические ошибки. Так, например, им были разработаны невыполнимые рекомендации по выведению сорта за 2.5 года и даны предложения о расширении посевов ветвистой пшеницы с целью увеличения производства зерна».

Правда здесь снова перемешана с неправдой. Никакой «разработкой рекомендаций» по выведению сортов в 2,5 года Лысенко не занимался. Он взял на себя невыполнимое обязательство вывести за 2,5 года сорт пшеницы, превосходящий по урожайности районированные сорта Одесской области, а затем доложил в сенсационной телеграмме, адресованной заву сельхозотделом ЦК партии Яковлеву, наркому земледелия Чернову и президенту ВАСХНИЛ Муралову, что обязательство выполнено. Так, с поощрения властей, Лысенко покорял пространство и время. Ведь для того, чтобы выявить, в каком районе новый сорт более эффективен, чем старый, требовалось проводить сравнительные испытания не менее трех лет. Так что абсурдность лысенковского обязательства с самого начала была очевидна для всех. Но властям нужен был не улучшенный сорт, а победный рапорт. Партия требовала от ученых ускорить выведение сортов, ученые ничего определенного не оещали, а Лысенко пообещал и якобы сделал! В кремле были довольны. Произошло это за много лет до того, как Лысенко стал президентом ВАСХНИЛ.

А завалить страну зерном ветвистой пшеницы он пообещал, когда давно уже был президентом ВАСХНИЛ. Специалисты знали, что ветвистая пшеница бесперспективна для широкой практики. Но она понравилась Сталину, потому Трофим Денисович и взялся за еще одно заведомо провальное дело. Товарищ Сталин сказал, что нет таких крепостей, которые бы не могли взять большевики. Вот беспартийный большевик и ринулся штурмовать.

По мнению д-ра Животовского, «Т.Д. Лысенко обладал феноменальным “чувством растения”, и в этом он был сродни гениям практической селекции — Ивану Владимировичу Мичурину и Лютеру Бербанку».

Увы, между двумя великими садоводами, с одной стороны, и Трофимом Лысенко, с другой, была большая разница. Две большие разницы, как говорят в Одессе. Незабываем для меня особый вкус мичуринских яблок – редкого деликатеса моего скупого на деликатесы послевоенного детства. Как Мичурин, так и Бербанк, вывели по несколько сотен прекрасных сортов, неся витамины и радость жителям России, США и других стран. А Лысенко, вопреки громогласным обещаниям, не вывел ни одного сорта. Такова первая разница между ними. Вторая не менее существенна. Ни Бербанк, ни Мичурин никому не навязывали своих взглядов, не третировали несогласных как врагов народа и государственного строя своих стран, никого не доводили до тюрьмы, сумы или самоубийства.

Одним из главных козырей Д-ра Животовского служат положительные высказывания о Лысенко некоторых мировых авторитетов генетики, таких, как доктор Хаксли или доктор Ашби. В книге читаем:

«Вот что сказал о Т.Д. Лысенко австралийский ученый Э. Ашби, направленный правительством Австралии в конце 1940-х для изучения организации науки в СССР: “Он крестьянин и понимает крестьян. … Он — лидер деревни. Что он говорит им — то претворяется в жизнь. И он олицетворяет диалектический материализм в действии; он даёт колхозам практическую философию” (Ashby 1947)». ( C. 27)

Но вот другое, более позднее высказывание того же ученого:

«Что касается положения советской генетики, то подтвердились наихудшие опасения иностранных ученых. Советских биологов, чьи взгляды были на подозрении, лишали работы. До Запада докатывалось эхо бурных собраний, на которых некоторые биологи, с подлинным героизмом, были готовы повторить в двадцатом веке бессмертные слова Галилея: “А все-таки она вертится!”». (Из предисловия Эрика Ашби к книге Э. Маневич «Such Were the Times». (1990, С. iv, перевод с английского мой).

Свидетелем контакта Ашби и Хаксли с Лысенко была известный генетик Раиса Львовна Берг:

«Гексли спросил Лысенко: “Если нет генов, как объяснить расщепление?” “Это объяснить трудно, но можно, -- сказал Лысенко. – Нужно знать мою теорию оплодотворения. Оплодотворение – это взаимное пожирание. За поглощением идет переваривание, но оно совершается не полностью. И получается отрыжка. Отрыжка – это и есть расщепление”. Элеонора Давидовна [Маневич] перевела ... Эти слова Гексли привел в своей книжке (ссылка). После доклада два джентльмена, два немолодых сдержанных англичанина сперва в замешательстве посмотрели друг на друга, потом вдруг обернулись друг к другу, вскинули руки на плечи друг друга и захохотали. Первый акт представления позади». (Р.Л. Берг. «Суховей», Нью-Йорк, 1983, С. 103).

О том же эпизоде, независимо от Раисы Берг, рассказала и Элеонора Маневич. Она же объяснила, почему, вернувшись из СССР, ни Хаксли, ни Ашби не высмеяли лысенковскую отрыжку, а даже написали о колхозном ученом что-то неопределенно-положительное. Элеонору Маневич, для которой английский язык был таким же родным, как и русский, приставили к ним в качестве переводчицы, она могла откровенно говорить с ними, без свидетелей. Она их просила быть осторожными и помнить, что советские генетики остаются в стране на положении заложников. Слишком резкие высказывания о том, что происходит в советской генетике, может им отрыгнуться. Они это учли.

Что касается полемики между генетиками и лысенковцами, то, по мнению Животовского, те и другие были не в меру ожесточены друг против друга, были одинаково правы и неправы. А теперь, когда осела пыль века, следует признать, что позиции их были вовсе не противоположны, как им самим казалось, те и другие внесли позитивный вклад в науку, дополняли друг друга. Но если достижения генетиков признаются, то достижения Лысенко «замалчиваются». Эту несправедливость д-р Животовский и пытается устранить.

Мне вспоминается давняя газетная статья профессора А.Н Студитского. В 1987 года, когда весь мир отмечал столетие Н.И. Вавилова и в некоторых публикациях недобрым словом поминался Трофим Денисович, Студитский выступил с голубиным воркованием: когда-то мы все не в меру горячились, а теперь давайте, ребята, жить дружно!

Это тот самый профессор Студитский, который после погрома на Августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 года, настолько разгорячился, что опубликовал в самом массовом и популярном журнале «Огонек» -- статью под убойным названием «Мухолюбы-человеконенавистники», а художник Борис Ефимов разукрасил ее серией карикатур, коим могли бы позавидовать издатели гитлеровского «Штюрмера». Так с улюлюканьем добивали поверженную генетику. Около трех тысяч ученых было уволено и на годы отлучено от любимой науки; другие, спасаясь от репрессий, униженно каялись в ошибках и клятвенно обещали «исправиться». Многие были арестованы, профессор физиологии растений МГУ Д.А. Сабинин покончил с собой. Это не считая Вавилова, Карпеченко, Фляксбергера, Левитского и других ведущих приверженцев классической генетики, репрессированных до войны и расстрелянных или умерших в заключении. Затем последовала «Павловская сессия» двух академий, участь генетиков разделили многие физиологи, медики и ученые смежных дисциплин.

Полезно сопоставить эти данные с тем, как горячились противники Лысенко после снятия Хрущева, когда «мичуринцы» лишились односторонней поддержки тоталитарной власти. Академия Наук провела расследование деятельности лысенковского экспериментального хозяйства в Горках Ленинских и пришла к выводу, что научные и хозяйственные данные там систематически подтасовывались и фальсифицировались. Материалов одного этого расследования было более чем достаточно, чтобы возбудить уголовное дело против Лысенко и некоторых его сотрудников. Никто из них не был арестован, не был лишен ученых званий, не потерял работы. Более того, партия и цензура вскоре стали ограждать Лысенко от всякой критики. Мне это довелось испытать на себе. Рукопись моей книги о Вавилове для серии ЖЗЛ при подготовке к печати усохла на сто страниц: изымались наиболее острые фрагменты о травле Вавилова, Кольцова и других генетиков, главным тараном против которых служил Лысенко. Когда книга была подписана в свет и сигнальные экземпляры отправлены в соответствующие инстанции, по доносу Лысенко в ЦК партии почти весь тираж был арестован. Книгу выпустили на свободу лишь после новых цензурных изъятий – с годовым опозданием.

С конца 1960-х годов до начала перестройки имя Лысенко почти не упоминалось в советской печати – общей и специальной. Но объяснялось это не тем, что генетики его «замалчивали», а тем, что в стране проводилась ползучая ресталинизация. На правду о лысенковщине был наложен запрет, восхвалять же его после всего, что о нем стало известно, никто не решался. В моих книгах, вышедших в СССР после «Николая Вавилова» и близких по теме, даже упомянуть о художествах Трофима Денисовича было нельзя. Невозможность публиковать правду, которая не соотвествует политическим и идеологическим установками, заставила меня эмигрировать.

Теперь, на новой волне ресталинизации, Лысенко усиленно делают «предсказителем» новейших достижений малекулярной биологии и генной инженерии. Книга д-ра Животовского о якобы неизвестном Лысенко – это всплеск той же волны.

Думаю, многим памятна овечка Долли, появившаяся на свет путем
клонирования, и статья профессора Анохина в «Литгазете», узревшего в безобидной овечке торжество лысенкоизма. С тех пор поток публикаций во славу Трофима Денисовича продолжает нарастать, а параллельно, по неумолимым законам жанра, вгоняется кляп в глотку инакомыслящих. В этом году мне это пришлось испытать дважды, когда я пытался противостоять лысенковщине, получившей приют в ведущих культуртрегерских изданиях России – «Литературной газете» и газете «Культура». Посланные в обе редакции контр-статьи на их страницах не появились, никакого ответа я не получил. Не удивлюсь, если и это мое выступление на обсуждении книги «Неизвестный Лысенко» не будет доведено до сведений присутствующих. Но это уже не моя проблема. По завету Н.И. Вавилова, я пытаюсь делать то, что зависит от меня.

Впрочем, я остаюсь оптимистом. Уповаю на то, что теперь все же другие времена. Думаю, что я смогу опубликовать этот текст, как опубликовал статьи, не принятые к рассмотрению «Культурой» и «Литгазетой».

Семен Ефимович Резник – писатель, член международного ПЭН-клуба, член Союза писателей Москвы. Работал в редакциях серии ЖЗЛ, ж-ла «Природа», ж-ла «Америка», в русской службе «Голоса Америки». Печатается в периодических изданиях России и русского зарубежья, в англоязычных изданиях, живет в Вашингтоне. Автор 20 книг, в их числе биографии ученых: Н.И. Вавилова, И.И. Мечникова, В.О. Ковалевского, Г.С. Зайцева, В.В. Парина, А.А. Ухтомского. Некоторые книги и статьи печатались в переводах на английский, немецкий, венгерский, эстонский языки.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments