Boris Lvin (bbb) wrote,
Boris Lvin
bbb

Фурман о страхе

Недавно один юзер писал об ощущении страха при одновременном понимании того, что бояться, вроде бы, не надо (см. http://www.livejournal.com/talkread.bml?itemid=21389191 - постинг под замком, поэтому имя юзера опустим)

И вот что пишет на ту же примерно тему Д.Фурман. Только он не противопоставляет ощущения страха рассуждениям не-страха, а объединиет - и ощущения, и рассуждения - в одну тему страха.

Написано очень хорошо. Но - все-таки не убедительно. Не так оно все. Не так. Не так.

И ужаса в 93-м году не было. Ни ужаса-ужаса, ни просто ужаса. И иностранцев вряд ли все стали бояться. И приватизация с Беловежским соглашением приплетены совсем зазря.

Не так.

http://www.og.ru/archieve/2002/04/mat/ve1.shtml

НА ВЫХОД С ВЕЩАНИЕМ!
Страх идет по стопам греха

Дмитрий ФУРМАН

Когда на "шестой кнопке" экран затянуло серой мерцающей мутью, многие наверняка вспомнили вечер 3 октября 1993 года, погасший эфир "Останкино". Вспомнили ужас, моментально сковавший приникшую к пустым телевизорам страну. Это были самые страшные часы того трагического дня. Потом экраны гасли, когда загорелась главная телебашня. И страна опять покрылась холодной испариной, опять вырубленный телевизор воспринимался знаком беды, предвестием большой катастрофы. Причем такой катастрофы, правду о которой тебе никто не скажет и которая, может быть, еще ужаснее, чем ты думаешь. И неважно, какую причину найдут официальные эксперты - замыкание в силовом кабеле или спор хозяйствующих субъектов. В контексте тех событий, которые проживает российское общество, тех тревог, которые его гнетут, погасший телеэкран - знамение беды.

А сегодняшний контекст оправдывает это предчувствие, пожалуй, даже с избытком.

На общество наползает волна страха. Прокуратура распространяет страх среди чиновничье-олигархической верхушки: пал Аксёненко, подписку о невыезде подписал Шеремет, топор занесен над "самим" Волошиным. Самое страшное - это, конечно, неизвестность. Смотря на Аксёненко по телевидению, мы могли заметить, что он просто не понимал причин своей опалы. Что его и впрямь привлекают за финансовые злоупотребления, ему, разумеется, в голову не приходило. Кто же тогда стоит за всем этим? Сам Путин (тогда - конец) или только Степашин? И за что его? За то, что он чуть не стал премьером и мог бы даже стать президентом, за то, что "слишком много о себе понимал" и где-то что-то неосторожно сказал? И что будет дальше? Просто отставка или все-таки - арест?

Этого не знает никто. Но все понимают: если пал Аксёненко, которого хотел отстоять сам премьер, пасть может любой. И дело не просто в "одноразовой" замене старой ельцинской гвардии питерцами. Ясно, что со сменой элиты возникает и качественно новая степень зависимости этой элиты от верховной власти и завтра, "если будет надо", на месте Аксёненко может оказаться кто-нибудь из самих питерцев. Арбитражный суд также распространяет волну страха. Закрыв ТВ 6, он ясно продемонстрировал, что, если тебя решено уничтожить, не поможет никто и ничто - ни адвокаты, ни зарубежные покровители, ни апелляция Киселева к "национальным интересам". Несколько иначе волны страха посылает ФСБ, арестовывая и добиваясь осуждения журналистов и ученых. Опять-таки, мало кто думает, что Пасько и Данилов и впрямь осуждены за то, что передавали Японии и Китаю секретные материалы. Но все ученые и журналисты, общающиеся с иностранцами, теперь понимают, что надо быть осторожней (а как "осторожней" - неясно, ибо очевидно, что, если захотят, все равно осудят).

Откуда же эта волна страха? Ведь и при Ельцине были внезапные падения и даже аресты крупных чиновников и бизнесменов. Но особого страха не было. Что произошло при переходе от первого президента ко второму?

Прежде всего, при Ельцине и у самой власти, и у общества было ощущение (в основном - иллюзорное), что власть нуждается в общественной поддержке и зависима от нее, теперь же произошло осознание ее абсолютной "безальтернативности" и, соответственно, независимости от общества. Но безальтернативность, несменяемость и независимость власти - это почти ее всесилие. Конечно, если президент начнет делать что-то совсем уж немыслимое (предпримет тотальную ревизию всех актов приватизации, начнет проводить какую-нибудь авантюристическую внешнюю политику и т.д.), границы его власти обозначатся. Но в рамках "нормальных" человеческих желаний носитель верховной власти, которого нельзя сменить, - всесилен. Он может даже не давать указаний - ему надо только намекнуть, что он плохо относится к такому-то чиновнику, или бизнесмену, или телеканалу - и все бросятся травить жертву. И так же всесильны становятся (пока они угодны верховному властителю и в соответствующих рамках) все его назначенцы.

Носитель неограниченной власти вызывает страх, который не способен породить самый жестокий, но четкий закон (если, например, за строго определенные оскорбления президента полагалось бы четвертование, надо просто не наносить этих оскорблений и можно ничего не бояться). И совершенно не важно, жесток или добр правитель. Страх возникает только потому, что ты - полностью в руках другого человека, полностью зависим от его не известных тебе и меняющихся мыслей и чувств. ("Добрейший человек - встретил мальчика и по головке его погладил, а ведь мог бы и зарезать".) Правитель - обычный человек. Но мысли, настроения, симпатии и антипатии обычного человека, если он при этом всемогущ, становятся страшной иррациональной силой.

Всесилие президентской власти, конечно, закамуфлировано. В XXI веке (да и в ХХ) просто "честный" абсолютизм невозможен. Но наша система дала ему в руки прекрасное средство одновременно и сокрытия и реализации своего всевластия. Это парадоксальное средство - закон. Сложившейся у нас с 1991 года социально-политической системе одинаково имманентны и неправовой характер, и демократически правовое прикрытие. Неправовой характер - не "дефект" нашей системы, которая и возникла в серии абсолютно неправовых актов (Беловежские соглашения, переворот 1993 года, более чем сомнительный референдум по Конституции, приватизация и т.д.), а ее суть. Фантастическая ситуация, при которой, допустим, в 1996 году Зюганов мог бы привлечь к суду Ельцина за незаконное расходование средств на избирательную кампанию, добиться его осуждения и признания выборов недействительными - это просто иная организация общества, принципиально иная система общественных отношений. Но даже советская власть не могла обойтись без законов и формальных выборов. Тем более это невозможно в нашу эпоху. Поэтому вся наша система построена на противоречиях формальных законов и реальной жизни, нежизненности законов и беззаконности жизни.

Важнейшим следствием такого противоречия является то, что у нас практически все предприниматели, чиновники, политики, да и почти все граждане - преступники. Все какие-то законы нарушали и нарушают, ибо и сами законы, и условия их применения таковы, что не нарушать их нельзя. Но это значит, что у власти в руках оказывается оружие немыслимой силы - она может вполне законно ликвидировать любую компанию, разорить любого собственника, посадить кого угодно в тюрьму. Надо только устроить какую-нибудь проверку - хоть Счетной палаты, хоть пожарной инспекции, и если поискать, обязательно что-нибудь найдется. И апеллировать не к чему - действительно закон нарушался. В ситуации всеобщего беззакония совершается "диалектический переход противоположностей" – закон превращается из средства ограничения произвола в орудие этого произвола. Власть по-настоящему это осознала и стала систематически использовать только при Путине, и теперь это начинает осознавать и, соответственно, начинает дрожать все общество.

Использование закона в целях произвола и одновременно - для прикрытия произвола усиливает иррациональный, "кафкианский" ужас перед властью. Если бы, например, коллективу ТВ 6 было просто объявлено, что президент закрывает компанию, потому что такова его воля и он не обязан ничего объяснять, пережить это журналистам было бы, наверное, даже легче, чем судебную волокиту. Все всё понимают, но людям свойственно хвататься за соломинку и тешить себя надеждой, что вдруг дело и впрямь в "ЛУКойле" и в Арбитражном суде и если, например, разжалобить жён и детей "лукойловского" руководства и судей, все обойдется. Закон продлевает муки обреченных. А правитель, говоря, что мы живем в правовом государстве и поэтому он не вмешивается в дела суда, может даже испытывать особое наслаждение, как он может испытывать его, сначала следя за судебным преследованием Пасько, а потом предлагая ему попросить о помиловании.

Всё усиливающийся страх - закономерный элемент нашей системы и одновременно - расплата нашей элиты (и общества в целом) за все грехи, совершенные с 1991 года. Наверняка со временем элита начнет думать, как ей освободиться от страха, и что-нибудь придумает. Пока же она не озабочена этим, пока она дрожит, а не думает, значит, она еще недостаточно напугана и время "большого страха" впереди.
Tags: фурман
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments