Boris Lvin (bbb) wrote,
Boris Lvin
bbb

Гудков о текущем моменте

«Дружба Народов» 2001, №12
Лев Гудков "Нация и мир. Итог десятилетия: астенический синдром"
Беседу ведет Наталья Игрунова

http://magazines.russ.ru/druzhba/2001/12/igr-pr.html


<...> И на Украине был высокий процент поддержки независимости, на референдуме в ноябре 1991 года за нее проголосовали 76% взрослого населения. И примерно те же цифры сохраняются на протяжении всего десятилетия — от самой низкой отметки в декабре 1993 года (56%) до самых высоких значений (70-72%) в 1996, 2000 и 2001 годах. Население Украины высоко оценивает статус независимости своего национального государства. В большей степени, конечно, на Западной Украине, в меньшей — в Восточной, где выше численность русского населения, но и там одобряют.

Н.И.: Неужели и в Восточной? Харьков, Луганск, Донецк? Как-то не вяжется с традиционными представлениями.

Л.Г.: И тем не менее это так. Причем, это настроение разных групп, не зависящее от статуса, доходов. Город и село, как показывают социологические исследования наших украинских коллег, дают очень небольшие различия.

<...>

Если в первые годы российской независимости это состояние еще воспринималось как закономерный результат сохранения косной советской системы, то потом все больше и больше — как ошибки или интриги и преступления политических лидеров тогдашнего времени — Горбачева, Ельцина, Кравчука, Шушкевича — и заговор. Начиная примерно с 1995-1996 года их стали воспринимать именно как агентов Запада, как предателей национальных интересов. Развалили Союз в корыстных целях — это доминирующая нота обывательского отношения к ним. Безусловно, существует и ностальгия по советским временам, и 85% опрошенных в России сожалеют о распаде Союза, но только очень немногие (порядка 15-20%) считают, что можно вернуться в прошлое.

<...>

Н.И.: Вы говорите — к Союзу России и Белоруссии позитивное отношение?

Л.Г.: Высоко позитивное. И рейтинг Лукашенко очень высок, порядка 65%. Нравится его энергичность, хлесткость речей, популизм. Никакой критической дистанции, никакой осторожности в массовом сознании не заметно. Чуть больше у образованных групп.

<...>

Нарастание антизападных настроений к середине 90-х было очень заметно. А пика они достигли к 99-му году, ко времени бомбежек Югославии. Тогда можно было говорить именно о массовой истерии, с выплеском всех советских комплексов, антизападного, оборонного сознания, сознания “осажденной крепости”. Но это продолжалось недолго, буквально несколько месяцев. Сейчас Запад по-прежнему сохраняет в массовом сознании двойную “функцию”: это пространство идеальных возможностей, представлений о нормальной жизни, благополучии, свободе, достатке, технологическом прогрессе, — в общем, некая утопия нормальности, с одной стороны, а с другой — источник заговоров против России, воплощение негатива.

<...>

Только 10-12% опрошенных в 1989 году называли каких-либо “врагов нашей страны”, включая НАТО, ЦРУ, евреев, экстремистов, фашистов, коммунистов, националистов, в общем, всех. А почти половина респондентов тогда говорили: зачем искать врагов, если все проблемы в нас самих. Это был пик роста критического сознания, переоценок прошлого, ощущения, что мы оказались на обочине истории, что вся наша современная история была “черной дырой” — недолгая, очень поверхностная, неглубокая, хлесткая критика прошлого, сводящаяся к критике Сталина и его окружения. Анализа советской системы как таковой, понимания природы советского тоталитаризма, переоценки прошлого, подобной той, которая была, скажем, в Германии, не было. Отчетливо сознавая, что мы не такие, как другие люди в “нормальных странах”, вытесняя куда-то глубоко в коллективное подсознание травматическую память о терроре или страхе, который стал частью российской социальной и политической культуры, наше коллективное “мы” старается освободиться от этих неприятных обстоятельств двумя путями: во-первых, утешая себя тем, что мы не просто другие, а гораздо богаче внутренне, духовнее, поскольку больше страдали (хотя позитивная связь между массовыми страданиями в ходе войн, длительного внутригосударственного насилия и национальным благородством мне представляется вещью в высшей степени сомнительной, скорее — и психологи настаивают на этом — связь носит обратный характер: люди в ситуации всеобщего и длительного зла деградируют, тупеют, ожесточаются, принимая цинизм и насилие как норму), у нас героическая история и великая культура, а потому мы превосходим всех или, по крайней мере, не хуже их, даже если они живут лучше, относятся к себе и друг к другу внимательнее, заботливее, ценят удобства и здоровье и т.п. Еще один путь — уверить себя в том, что все другие страны (все те, с кем мы хотели бы поравняться) такие же, как и мы, все в общем-то, если поскрести, одинаковые, что в мире господствует имперский цинизм, сила и корыстный расчет

<...>

За склонностью наших политологов и политиков к геополитическим рассуждениям (то есть к такому видению мира, которое было характерно именно для конца XIX века, для государственной политики времен расцвета империй!) стоит мещанское желание попасть в дворяне, чтобы “нас” принимали на равных со всеми “нормальными”, как говорят в народе, странами.

<...>

православие (а половина населения России всячески подчеркивает свою принадлежность к православию, в том числе и неверующие) в структуре национальной идентичности становится не собственно религиозным фактором, а этническим или этнонациональным: вопреки общему мнению о возрождении религии в России, интенсивность религиозного поведения практически не изменилась за эти десять лет. Конечно, крестик появился у многих, называют себя православными в разные годы то чуть больше половины населения, то чуть меньше, но к исповеди и причастию как ходили 1-2% населения, так и сегодня ходят. Основная масса населения к собственно религиозным проблемам и различиям относится в высшей степени равнодушно. Что, кстати, интересно, ибо СМИ, особенно после второй чеченской войны, усердно давили на эти предрассудки, твердили о несовместимости цивилизаций, угрозе исламского экстремизма, фундаментализма, малопонятного ваххабизма и проч. Дело не в исламе, а в функции мифологического “врага”, в котором нуждается наше общество. Сегодня — это “чеченцы”, у которых, как выясняется, “ненависть к русским в крови”, “в генах”, с которыми “война будет вестись столетиями”, ибо это “судьба наша такая” и проч.

<...>

11 сентября, атаки террористов на американские города изменили ситуацию, и число сторонников военных действий возросло до 40%, а сторонников мирных переговоров снизилось до 49%. Но общее ощущение такое, что война переросла в партизанскую, армия воюет с народом и перспективы нет. Не то чтобы боевые действия стали восприниматься как авантюра, но пришло понимание, что выиграть эту войну невозможно. Продолжение кампании ведет к разложению армии (так считают 60% опрошенных россиян) и бессмысленным жертвам. Войну необходимо тем или иным образом завершать. Тут нет гуманистических резонов (сознания ее аморальности, сочувствия к пострадавшим, мирному населению и т.п.) — ее надо кончить, исходя из чисто прагматических соображений, от усталости и понимания тупиковости ситуации. Общество устало, морально устало.

Особой жалости к чеченцам нет, дистанцирование российского общества от чеченцев очень выражено. Сочувствие, терпимость, понимание, возможность принятия противоположной точки зрения жестко заблокированы.

<...>

Вообще же, главная установка и основной мотив массового сознания — лишь бы нас не втягивали ни в какие авантюры, дали спокойно жить. Нет уже сил ни на помощь, ни на собственное участие. Афганистан уже был. Проиграли. В Чечне — все беспросветно. Оставьте нас в покое. Астенический синдром, страх, что станет хуже.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments